Документ обновлен:
2005-10-29 12:40

Инок Евтимий

По следам болгарских новомучеников.

Том І. Батакские новомученики


Батакские новомученики 1876 года

Великомученик дедушка Трендафил

Ахмед-ага руководил истреблением батакских жителей из своего шатра в местности “Беглишки хармани”. Он праздновал победу в пылу своих низменных чувств, закипевших в его необузданной душе. И действительно, в эти минуты он сам был не свой. От однообразных приказов: “Рубить! Сжигать и грабить!” его челюсть скривилась, голос походил на рев рваных кузнечных мехов, глаза прищурились, налились кровью, лицо подурнело. Наверное, мучитель был опьянен сознанием своего могущества и своим гневом “правоверного” против последователей Креста, восставших против верных последователей “пророка”. В этой его вере его торжество соединялось с необузданной свирепостью полного властелина христианских судеб. Сейчас он испытывал жажду подвергнуть еще более страшным мучениям непокорную раю.

И Ахмед-ага выбрал в качестве жертвы своего лучшего друга, который принимал его хлебосольно – выбрал дедушку Трендафила Тошева.

Дедушка Трендафил был семидесятишестилетним стариком среднего роста, широкоплечим, благообразным, с длинными красивыми усами, с глубокими складками на почтенном лице, у которого было умное и благородное выражение.

После убийства дедушки Ангела Кавлака Ахмед-ага послал Трендафила Тошева вместе с башибузуками найти среди батакских жителей остальных своих сыновей, Стефана и Ангела, которые, однако, уже успели убежать – первый в первую ночь осады, а второй – в первую ночь после сдачи оружия, спрятавшись перед этим в корыте реки под перницей (108) одной сгоревшей мельницы. Потом дедушку Трендафила отвели домой и стали истязать и мучить его ради денег до полного изнеможения. Дедушка Трендафил принимал все это с неимоверной твердостью, не показав ни малейшей человеческой слабости даже во время самых тяжких физических мучений, во время побоев, когда втыкали ножи и сюнгию в его тело, переносил все без малейшего болезненного вздоха или стенания.

Эта твердость старика еще больше привела в бешенство мучителей. Ахмед-ага не насытился; алчность еще более бурно закипела в его груди… Тогда он приказал разбить два больших костра, принести большой деревянный кол – один из тех, на которых батакские жители жарили ягнят к празднику св. Геория, раздеть старика догола, насадить его живьем как ягненка на кол и зажарить его живьем на кострах…

Дедушка Трендафил стоял и все так же молча смотрел на подготовку, смотрел с явным хладнокровием, самоотверженно, без чувства страха!..

Вот, костры загорелись, палач держал в руках кол, на который собирались насадить мученика. Старику скрутили руки и связали за спиной…

– Убей меня, кровопийца! – крикнул с надорванным, измученным и гневным голосом дедушка Трендафил Ахмед-аге.

– Убейте меня скорее, кровопийцы, хватит меня мучить! – повторил он тем же голосом жаждущим крови палачам, которые окружали его, но в ответ раздался дикий, адский голос главаря палачей:

– На кол его! На кол!... Сжечь его живьем!...

Тогда дедушка Трендафил опять стиснул зубы, опять затворил дверь перед слабыми чувствами человеческими… (109).

Рычание, угрозы и матерщина стихли. Воцарилась тишина. Все башибузуки ждали увидеть и запечатлеть в своей душе новые, никем не виданные мучения, которые должен был претерпеть несчастный, горемычный гяур.

Но вот начались и сами мучения… Палачи воткнули острый деревянный кол между бедрами жертвы и налитые кровью глаза башибузукского сброда увидели, как его тело содрогнулось от ужасающей боли… Кол вонзался медленно в многострадальную плоть великомученика и двигался вверх, прокладывая себе дорогу к его голове, и уши башибузуков не слышали ничего, кроме шума бьющей ключом крови, кроме подавленного вздоха мученика. Деревянный кол прошел и через горло и вышел обагренным кровью через рот старика, но дедушка Трендафил все еще был жив! Тогда повесили его над пылающим костром – зажарить его живьем. Немного спустя в таких страшных муках многострадальный мученик Христов обратил ослепший земной взор к небесам, откуда Всеведец Бог все видит и ничего не оставляет ненаказанным, и предал свой дух в Его руки.

Его мертвое тело перевернулось над костром, опухло, почернело. На обугленной коже были видны глубокие борозды.

– Москов гяур! – процедил сквозь зубы Ахмед-ага.

Мученики в церкви

Церковь “Святая Неделя (Кириакия)” была построена по-старому (согласно турецким законам православный храм не должен был возвышаться над головой турецкого всадника, поэтому болгары вкапывали свои храмы наполовину в землю – Прим. пер.) – на полтора метра была вкопана в землю и простиралась приблизительно на двести шагов в ширину и в длину. В церковном дворе находилось по всему периметру церкви церковное кладбище шириной в десять-двадцать шагов, огороженное со всех сторон каменной оградой высотой в два метра, называемой “кале церкви (кале – болг. – крепость – Прим. пер.)”.

Здесь собралось большинство батакских жителей, которые думали, что спаслись от ужасов пожара, и верили, что грязные башибузукские руки не дерзнут осквернить невинной человеческой кровью их святилище.

На христиан в церкви турки напали в то же самое время, когда напали и на спрятавшихся в школе, но церковноe кале не позволило головорезам покончить с ними так быстро, как это они сделали с несчастными, находящимися в школе. Сперва башибузуки попытались перелезть через кале, по которому они карабкались с обнаженными ножами, но мужчины и женщины сталкивали их обратно вниз досками и камнями, которые последние брали с кладбища. Здесь все были готовы к отчаянной борьбе, но у них не было необходимого оружия – они, как говорится, были связаны по рукам.

Когда башибузуки увидели, что невозможно войти через кале, они стали вынимать камни из ограды, долбить в ней дыры для своих ружей и убивать беззащитных. В скором времени пули стали насвистывать свои смертоносные песни, и мужчины, женщины и дети начали падать как скошенная пшеница. Сначала батакские жители отчаянно бросались на защиту себя и своих близких, хватали дула направленных на них ружей, отнимали их у врага и опоражнивали в неприятеля; или набрасывались с кулаками на вошедших, повергали их на землю и убивали. Но эта оборона была слабой и ничтожной. Тысячи башибузуков вошли в кале со всех сторон как бешенные волки и началась самая ужасающая резня. Те несчастные, которые пытались голыми руками оказать какое-либо сопротивление, бывали зарублены. При этом церковный двор был битком набит таким множеством людей, что не было возможности обороняться даже вручную. Только башибузукский ятаган расчищал место, лишь он повергал эти человеческие колосья – мужчин, женщин и детей – на землю так же, как серп жницы укладывает колосья на густую ниву, как коса косаря пластает высокую траву на лугу… Кровь беззащитных полилась обильным потоком, чтобы оросить прах давно похороненных и смешалась с костями растлившихся мертвецов. Наряду с приглушенными ударами ятаганов и дикими голосами головорезов, со всех сторон доносились отчаянные детские вопли, жалостные голоса, печальные вздохи и раздирающие сердце стенания умирающих. Отчаянные воздыхания, призывы о помощи и плач как будто исходили от всех – от раненных и раздавленных, от умирающих и здоровых. Но вскоре прошло первое потрясение. Тому, что неминуемо должно было случиться, каждый противопоставил ту смиренную готовность умереть, ту безропотную покорность судьбе, какую завещал нам Своим примером наш Спаситель, какую встречаем в житиях многих почитаемых святой Церковью святых. Рыдания, стенания и слезы застряли в горле обреченных на заклание. Во всем кале воцарилась предсмертная тишина, в которой были слышны лишь глухие удары ятагана, тяжелый стук рухнувших на землю обезглавленных трупов и тонкий писк брошенных или оставшихся без родителей младенцев, единственных бессознательных участников жестокой резни. Даже боль не ощущалась так остро, даже она замирала в смягченных и притупленных чувствах мучеников. На руках отца, например, бьется в предсмертных судорогах недорезанный сын, самому отцу ятаган отрубил одну руку, а он держит сына изо всех сил,держит, как будто сам он здоровый и невредимый, и терпеливо и долго ждет новых более решительных ударов; или мать и дочь разрубленные и недорезанные, стоят, обнявшись, молча смотрят на резню вокруг и безропотно опять ждут, когда придет их конец от руки другого головореза…

Но одна кровь и смерть беззащитных не удовлетворяла и не насыщала желания и намерения помаков. Они видели, что их жертвы стоят как кроткие и бесчувственные агнцы в бойне и, следовательно, мучители могут когда угодно повести их под острие своего ножа, но в то же время понимали, что этим поспешным истреблением они много теряли в материальном отношении. С убитых трудно снять одежду, не повредив ее, трудно обыскивать их тела, ища деньги и другие драгоценности, которые можно было найти почти у каждого жителя или жительницы Батака. Вот почему, после первой резни в кале, одна часть из них – преимущественно женщины и дети – были оставлены на время и отведены в местность Беглишки хармани, чтобы выпытывать у них деньги и использовать их для насыщения других прихотей осатаневших хозяев раи…

Остались лишь спрятавшиеся в самом храме – в церкви.

Там собралось и заперлось в четыре-пять раз больше людей, чем могли бы вместиться живыми стоящие на ногах и плотно прижатые друг к другу человеческие существа. Церковь была единственным местом спасения, и сюда стеклось такое множество людей, что они сами давили друг друга насмерть, при этом многие из более слабых детишек предали Богу свои души! Не было ни одного места, где человек мог бы отдохнуть, ни одного свободного уголка, который не был бы битком набит несколькими людьми, сидевшими и вцепившимися друг в друга, чтобы сохранить равновесие. Стулья, амвон, поперечные перекладины под куполом, алтарный иконостас, Царские двери и даже святой алтарь – все пространство было занято до предела мужчинами, женщинами и детьми! Духота и давка были тяжелыми и истощительными. Более сильные поддерживали на своих плечах более слабых; отцы и матери старались держать высоко над головой своих детей, пока не иссякали их силы и они не падали вместе с ними под ноги множества людей… Одни падали на землю, другие вставали и их снова валили поверх первых… Некоторые хватались за люстры, тянули руки вверх, чтобы отдохнуть от давки и перевести дух, и от крайнего изнеможения падали как отсеченное дерево… Тяжелый гвалт, полные печали голоса, стоны, сердитые упреки друг другу и сама духота спертого воздуха изнуряли даже самые отважные и твердые натуры. Многие стояли на задавленных детях в беспамятстве и сами поддерживали других, павших без сознания, которые со своей стороны служили опорой для стоящих на ногах…

Страдания заключенных в храме были неописуемы!

Башибузуки окружили церковь, скопились около окон с ружьями и ножами в руках и требовали сдачи.

– Сдайтесь, москов гяюрлар (тур. – московские неверные – Прим. пер.)! – кричали они страшными голосами, но никто из заключенных не думал о сдаче. Стали стрелять, но батакские жители отчаянно хватали просунутые в окна оружия, ломали их или принуждали их собственников отступить. Мусульмане попробовали выломать двери или сжечь их керосином, чтобы расчистить себе дорогу; но и это им не удавалось, ибо они были толстыми – из прочного кизилового дерева, обшитыми широкими листами железа. Они пробовали разрушить стены, поднимались на крышу, чтобы проникнуть оттуда, но ни то, ни другое не было возможно. Они лишь гремели ружьями и пистолетами через окна, не имея возможность увидеть последствия…

Хотя и находясь в мучительном и угнетенном положении, заключенные в храме все-таки поддерживали себя надеждой – так же, как и утопающий в море хватается за соломинку, – что лишь терпение избавит и спасет их от кровавых ножей отвратительного сброда. Беды и горести все больше усиливались, задавленных женщин, девушек и детей становилось все больше и больше, мгновения становились все более тягостными и тревожными, а несчастные все терпели и терпели, все ждали спасения, все еще надеялись…

Трое суток они провели в таком состоянии; трое суток они давили и топтали друг друга; трое суток они не смыкали глаз, не смогли ни задремать, ни уснуть!..

Сильно спертый воздух, давка, ужасы и все остальные адские муки изнурили силы всех, от мала до велика, губы спеклись и пылали от страшной жажды.

– Воды, воды! – закричали со всех сторон изнемогавшие сухие голоса.

– Воды, воды! – закричали также и истоптанные и свалившиеся под ноги людского множества.

Но воды не было нигде.

– Дайте хоть глоточек, чтобы губы омочить! – кричали другие, умирая от жажды.

– Дайте хоть две капли.

Но и этого не было.

– Давайте лампады, чтобы хоть маслом омочить губы – сказали некоторые, и лампады мигом были опорожнены и они омочили потрескавшиеся спекшиеся губы лишь сотой части людей…

– Колодец, давайте колодец рыть! – крикнули другие, отчаявшись от жажды. – Иначе мы помрем от жажды!..

– Колодец! – подхватили громко все, кто в результате страдания все еще не лишился голоса, и весь храм загремел от повторения этого единственного подающего надежду слова.

Тотчас же самые крепкие руки принялись копать, кто мотыгой, кто лопатой, кто пальцами и в короткое время выкопали дыру глубиной в два метра, но вода не показалась: земля как будто нарочно оставалась сухой, и чем глубже копали, тем более сухой она становилась!

– Боже, вода не выходит! – разнеслось молнией среди томящегося от духоты и жажды множества.

– Намочите себе губы кровью убитых или своей, из собственных ран! – послышался чей-то голос, который прозвучал как новое спасение, и спекшиеся от жажды губы мучеников впились в раны.

Но надо же было случиться, чтобы и это кровавое утоление жажды замерло раз и навсегда в самое мгновение своего начала – замерло среди других ужасов, в других адских мучениях и терзаниях… Как раз в этот момент свирепая агарянская изобретательность придумала новое, более злостное мучение и потушила у несчастных горемык последние искры надежды на жизнь и спасение!.. Через окна башибузуки стали бросать в церковь улья с пчелами, которые грозно зажужжали между мучениками и вонзали свои жала в их плоть. Потом стали бросать облитую керосином солому. Пчелы жалили их; подожженная солома горела, обдавала жаром их все еще живые лица; густой дым душил их, разъедал глаза, отравлял их…

Ад превратился в пекло…

Каждое новое движение, вызванное жалами пчел или огненными языками подожженной соломы, приводило к новой давке, в которой были растоптаны и задушены новые мужчины, женщины и дети…

– Пощадите! Пощадите! Мы же люди!.. – кричали злосчастные женщины изнутри, но никто их не слушал. Пчелы продолжали нападать на мучеников, чьи муки еще больше и больше усиливались…

– Пощадите! Пощадите! – повторяли другие и подняли засов главной двери, чтобы показать ужас грозной картины и смягчить сердца нападавших.

Но в двери показались не человеческие существа, наделенные разумом и человеческими чувствами – вместе с клочком неба, засиявшего через открытую дверь, на пороге встали самые отчаянные кровопийцы из башибузукского сброда. Это были всем известный разбойник из неврокопского (в районе г. Неврокопа, ныне Гоце Делчев – Прим. пер.) села Чече, прозванный Левица (Левша), Медю Бейкташ из Ракитова, Алиш-пехливан из Бани, Мохамед из Доркова и другие их приятели. Все они были с засученными рукавами, препоясаны передниками и с обнаженными ятаганами в руках. Они начали резню словами: “Гиди москов гяурлар!”. За ними вошли и другие, третьи… – сколько смог вместить образовавшийся между кровавыми рядами проход. Кровь потекла, обрызгала иконы святых и лилась на тела упавших и лежащих без сознания.

Как бы ни были обессилены и изнурены батакские жители, они опять отчаянно бросились обороняться и падали как бойцы под острием ножа. Христю Станков сумел в скопившемся множестве выдрать кусок дерева из церковных стульев, напал на башибузуков, убил двоих, взял нож у одного из убитых, напал на других и боролся, пока его не разрубили. Также и женщины дружно голыми руками бросались на некоторых из головорезов и сопротивлялись, пока их другие не разрубали на куски…

Наряду с резней, имели место и отвратительные надругательства над телами убитых и совершались такие мерзости, какие лишь башибузукское кровавое воображение могло придумать. Многим беременным женщинам, пока они еще были живы, распарывали утробы, вынимали детишек оттуда, насаживали их на свои ятаганы и с дикими торжествующими выкриками расхаживали среди беззащитных христиан, чтобы показать им свое геройство…

Другие мусульмане горели желанием потурчивать, но никто из батакских жителей и жительниц не принимали сознательно такого рода “спасения”.

— Потурчись, — сказали с десяток башибузуков интеллигентному парню Николе Поп Петрову, приставив к его телу обнаженные клинки ножей.

— Я не поменяю своей отцовской христианской веры на вашу собачью, — ответил он твердо и презрительно.

— Прими нашу веру, хоть и собачью, чтобы мы сохранили тебе жизнь! — повторяли они.

— Я предпочитаю умереть христианином, но не жить как собака, — ответил он еще тверже и презрительнее. И мужественно встретил самые суровые пытки, мужественно претерпел всю боль от постепенного лишения его тела членов и мученически переселился в вечный покой христианских святых...

Когда зарезали мужа Лазы Богдановой, известной в деревне красавицы, плененный ее красотой убийца сказал ей, что берет ее себе в жены, чтобы она украшала собой его гарем…

– Хорошо, но сначала мне нужно увидеть твою кровь, как я видела кровь своего мужа – ответила она твердо, достала маленький складной ножичек и с мужественной силой вонзила его в его сердце, а его товарищи разрубили ее на части.

Такие примеры можно было встретить на каждом шагу.

Последняя резня и после резни

4 мая Ахмед-ага остановил резню и выдал приказ вывести всех оставшихся в живых без различия пола и возраста, якобы для того, чтобы составить список мужчин, которым правительство построит, мол, новые дома и предоставит им призрение и питание вдов и сирот. Приказ сопровождался угрозой, что кто не примет его во внимание и спрячется, будет наказан смертью. Поэтому выходили все живые, предварительно доставая изувеченных людей из-под тел убитых или павших без сознания и лежащих как мертвые в крови и отвозили их в местность Беглишки хармани к самому шатру Ахмед-аги.

Здесь собрались все уцелевшие после многочисленных случаев резни, и батакские жители более наглядно увидели огромное множество мученических тел. Когда башибузуки отделили мужчин от женщин и детей, оказалось, что их осталось всего человек триста. После всех пережитых ужасов и терзаний, они уже думали, что освободились от мук жуткого ада, считали себя воскресшими к новой жизни мертвецами, поэтому и была приглушена боль и отчаяние из-за утерянных родителей, родственников, чад, братьев, сестер и других всего несколько часов назад дорогих и неразлучных друзей. У них зажглись искры новой жизни, засияла надежда с силой еще большей, чем все надежды всего их прошлого. Все верили, что неприятель насытился человеческой кровью, что он возмутился своими собственными делами; и ждали с нетерпением увидеть исполнение той милости, которой кончилась резня, и ради которой они вылезли из кровей и из-под зарезанных тел своих родственников. Эта их вера была настолько сильной и их надежда настолько крепка, что женщины сами настаивали и просили спрятавшихся среди них и одетых в женскую одежду мужчин выйти и записаться в список, ибо в противном случае обещанных новых домов будет меньше…

Не так думал, однако, главарь головорезов. Перед тем, как издать вышеупомянутый приказ, он проводил бывшего батакского коруджию (110) Арнаута Селима в Пазарджик с донесением правительству и неограниченному в своих полномочиях тем же правительством Али-бея Гаванозоолу, которых извещал о учиненной им кровавой расправе и испрашивал наставления, как поступить с живыми жителями Батака, которые по какой-то случайности остались нетронутыми ножом его “правоверного” сброда. Селим вернулся ночью с ответом, который и хотел Ахмед-ага. Правительство советовало не оставлять ни одного гяура ходить по земле султана, лишь бы не было бы других батакских жителей, которые избежали смерть раньше и которые могли бы потом пожаловаться за заклание своих собратьев-соотечественников. Поэтому Ахмед-ага испытал женщин и уверился, что нет других живых крестьян, кроме тех, кто были здесь перед ним, и что сам Петыр Горанов убит. Для удостоверении этого последнего утверждения, он приказал утром найти его голову и принести в доказательство. Голова П. Горанова была лысой, поэтому башибузукам было велено собрать лишь такие головы, и скоро они принесли около 20-30 таких, среди которых Горю Вылюв Кавлаков, которому было приказано осмотреть их, после внимательного осмотра указал на одну из них как на голову Горанова. Тогда Ахмед-ага сел на коня и вместе с большим числом башибузуков погнал всех трехсот мужчин и привел их к сожженной школе. Там их зарезали одного за другим на деревянном мосту через реку напротив школы. И здесь, как и в Богдановом доме сначала раздевали их догола и потом водили к плахе. Тела всех падали в реку по одну сторону моста, а головы – по другую; глаза всех застывали в разлившейся крови, обратившись с молитвенным взором ввысь к небесам…

Ахмед-ага сидел на своем коне в окружении свиты из самых видных магометанских ага и наслаждался грозным зрелищем человеческой бойни!

Река потекла кровавой, а кровь потекла рекой и быстро неслась в длинном речном русле, чтобы орошать его берега и собирать около них невидимых Ангелов Божиих – вестителей правды, от которых не сокрыта небесная книга с именами вечно живых рабов Христовых.

Ахмед-агу встретили в местности Беглишки хармани дикими криками под рев барабанов и зурен (111). Он был уверен, что не осталось ни одного живого батакского жителя, кроме помилованного им самим Горю Вылюва Кавлакова для того, чтобы он варил ему в Барутино доброкачественное батакское мыло.

Лишь кое-где среди женщин и башибузуков виднелось несколько мальчиков, но у них на голове были намотаны платки как знак навязанного им мусульманства. Из деревни ничего не осталось: она была обращена в пепелище и поляну – не было ни одной неразрушенной ограды, камня на камне не осталось.

Женщины, девушки и дети, а еще и укрывшиеся сред них в женской одежде мужчины смотрели в оцепенении пустыми безжизненными глазами на это истребление в корне и уничтожение деревни, и все с теми же омертвелыми чувствами, с которыми встретили смерть закланные мученики, они ждали свою дальнейшую черную долю… Многие из находящихся здесь женщин, предполагая, что за мужчинами идет их черед, бросили в реку своих маленьких детей, дабы их не потурчили и не зарезали!

Они смиренно ождали острие ножа, чтобы их души соединились с душами их близких-мучеников, но у головорезов были другие намерения насчет их. Их ограбили и стали их водить по их сожженным домам, чтобы они показывали где у них спрятаны в землю деньги, одежда и другие вещи. Девушки и молодые женщины были уведены потом в разные помакские деревни, откуда их продавали богатым туркам или потурчивали их, чтобы взять их себе в жены!

Перед шатром Ахмед-аги на земле лежали две большие попоны, куда клали золото и серебро отдельно от денег, ожерелий, пафт (пафта – пряжка на женском поясе, обычно из серебра. – Прим. пер.), часов и других дорогих вещей, собранных с убитых, живых, и вырытых из земли. Таким же образом был разграблен и весь найденный скот – лошади, коровы, волы, овцы, козы и пр. – и под звук барабанов и зурен, как победные трофеи, скот гоняли по деревням вместе с возами, нагруженными одеждой, медяной посудой и всем остальным, что считалось помаками необходимым и ценным в хозяйстве. Ахмед-ага нагрузил несколько возов золотом и серебром. Однако перед тем как покинуть пепелище, залитое человеческой кровью, один из ходжей вскарабкался на дерево в церковном дворе и затянул намаз (112), как их затягивают с минаретов мечети; а другой, взобравшись на кучу из досок в местности Беглишки хармани, перед женщинами и башибузуками возгласил – конечно, по приказу Ахмед-аги – что “гяурское житие уже кончилось, что по всей земле султана не осталось ни одного гяура, и что на поле, которое осталась от бывшей деревни Батак посеют ячмень для лошадей правоверных”...

В деревне между развалинами остались лишь собаки, которые стали лизать кровь и рвать плоть кучами наваленных тел своих прежних хозяев…

Кроме девушек-красавиц и молодых женщин, которые были заперты в гаремы или в темные лачуги дегтярников, разбросанные по небольшим деревенькам в обширных Родопах, или тех, кто были потурчены благодаря ложному убеждению, что болгар-христиан не осталось уже нигде по земле, всех остальных женщин и детей несколько дней спустя проводили в Татар-Пазарджик, откуда их послали по городам и селам, и они долгое время проводили скорбные дни своей второй жизни, попрошайничая, дабы покормить себя, что являлось позором в их глазах (113).

Не лучшей была доля и тех, кто сумели убежать невредимыми от пуль и пламени пожаров и спрятались в горах. Долго они были вынуждены питаться травой, листьями и корой деревьев, как животные, и когда были приведены властями в Пештеру, то и для них не осталось другого средства, кроме как кормить свои израненные души попрошайничеством…

Примечания

108. Перница (диал.) – водяное колесо мельницы. [обратно]

109. Здесь наряду с повествованием А. Горанова, мы предлагаем читателю и документальный рассказ одной женщины, которая свидетельствовала против Ахмед-аги перед Пловдивской комиссией, расследовавшей резню в Батаке; он записан Робертом Мором, который лично взял интервью у пострадавшей:

“Я пошла в лагерь Ахмед-аги рядом с Батаком вместе с моим мужем, Трендафилом и его сыном Петром, которых позвал Ахмед-ага. Когда мы подошли, башибузуки расступились и образовали проход, через который мы прошли, чтобы явиться перед Ахмед-агой. Когда мы остановились, он улыбнулся и сказал: “Теперь вы в моих руках, вам нужно сдать оружие”. Тогда он сказал моему мужу и Трендафилу вернуться в деревню и сообщить крестьянам, чтобы они сдали свое оружие. Он обещал что, если они это сделают, он отправит назад башибузуков, кроме 40 или 50 человек, и что поговорит немного с делегацией и оставит ее в лагере на ночь, после того как мы вернемся. Мой муж, я и старейшина Трендафил вернулись в Батак в сопровождении пяти заптий (турецких стражников – Прим. пер.), а Петыр, сын Трендафила, остался с Ахмед-агой. Крестьяне согласились сдать оружие, в лагерь была отправлен воз, а потом еще два, в общей сложности три воза с оружием. Мы вернулись с заптиями и одним из возов. [обратно]

110. Коруджия (диал., тур.) – сторож. Ныне слово “сторож” не вызывает такие чувства, какие сельский сторож вызывал у крестьян в описываемое нами время. “Роль сторожа – пишет Д. Страшимиров, – в каждой деревне была такой же, какой она была до недавнего времени в Македонии. Сторож обязательно был турком, чаще всего арнаутом. Он не был человеком должности, т. е. он не служил деревне, а его назначением было быть представителем и доносчиком власти. Будучи таковым, он своими доносами и клеветами был страшилищем для крестьян, он доминировал в деревне и угнетал мирных жителей”. (ук. соч. т. ІІІ Въстание и пепелища, с. 52). Поэтому воевода Бенковски (Георги Бенковски – один из руководителей Апрельского восстания – Прим. пер.) строго приказал, чтобы сразу после провозглашения восстания крестьяне в первую очередь убивали сторожей как верных доносчиков власти. Так можно объяснить тогдашнее положение Арнаута Селима, имя которого лишь подтверждает сказанное Страшимировым. О совсем иного рода сторожах говорится в некоторых сочинениях после Освобождения, когда слово приобретает совсем иное значение в речи болгар. [обратно]

111. Зурна (пер.-тур.) – музыкальный духовой инструмент из дерева, похожий на кларнет, но с острым и резким звуком. [обратно]

112. Намаз (перс.) – мусульманская молитва. [обратно]

113. Это является косвенным свидетельством того, как высоко ценился болгарами в это время труд – как священная добродетель. [обратно]

< >


На главную | Содержание


© 2001—2005. Православна беседа, русская версия. Перепечатка материалов разрешена при условии указания ссылки на автора, название и адрес сайта pravoslavie.domainbg.com/rus. Если Вы хотите получать известия о новых поступлениях на нашем сайте, напишите нам по адресу pravb(@)bulpost(.)net (вводя адрес удалите скобки), а в поле subject напишите SUBSCRIBE-RUS.