Документ обновлен:
2005-10-29 12:40

Инок Евтимий

По следам болгарских новомучеников.

Том І. Батакские новомученики


Батакские новомученики 1876 года

Резня в местности “Беглишки хармани”

“Когда человек читает разные письменные источники, повествующие о том, что произошло в Батаке, … когда слушает рассказы тех, которые пережили те ужасы, глаза невольно наполняются слезами и не могут следить за написанным, уши глохнут и не могут слышать рассказ, мысль парализуется и рука не может взяться за перо. Нет такого писателя, который мог бы описать страдания, нет у нас Иеремии, который мог бы достойно оплакивать жертвы Батака. К батакским жителям были применены все виды обмана и лжи, от злоупотребления близким соседством и искренней дружбой до нарушения самой страшной клятвы; все виды жестокости над людьми безоружными, над женщинами и над детьми самого невинного возраста, даже над еще неродившимися, ибо усмирители восстания просто приходили в бешенство, как только видели беременную жительницу Батака. Житие каждого жителя Батака, погибшего или уцелевшего, есть повествование о самых страшных муках” (79).

Пока происходила резня в Богдановом дворе, в главном стане башибузуков состоялось совещание. Вокруг Ахмед-аги собрались начальники отделений и самые влиятельные люди разных деревень. Они сообщали своему главарю о недовольстве и отчаянии башибузуков из-за того, что так долго продолжается осада, что они потеряли так много своих отважных друзей, не сумев причинить никакого зла батакским жителям, не удовлетворив свои алчные намерения, чтоб учинить резню и грабеж, и из-за того, что остались голодными – без продовольствия и потеряли надежду оказаться среди беззащитных христиан, чтобы грабить и убивать… Один за другим начальники отрядов и знакомые главарю влиятельные люди объясняли ему причины уныния и отчаяния в рядах собранного ими сброда, а эти причины были единообразными – почти одни и те же. “Наши ребята шли в Батак резать и грабить – говорили они, – а уже два дня мы издалека греемся от их подожженных домов и каждый час, каждую минуту мы приносим в курбан (в жертву) батакским пулям самых отважных магометан-пехливан, не сумев ничего плохого сделать гяурам. При этом ребята голодные. Если и сегодня не успеем ничего сделать, то большинство могут вернуться обратно…”

За этими изъявлениями знаменосец Ахмед – жандарм, находящийся в подчинении Ахмед-аги, прочел поименный список убитых башибузуков, который насчитывал 96 человек (80). Большое разочарование объяло всех; Ахмед-ага знал, что при таких обстоятельствах он не сможет продолжать осаду, а если башибузукский сброд хоть на миг выбьется из-под его власти, потом трудно будет собрать его заново. Да и разве возможно было удержать дольше башибузуков без достаточного пропитания?

Ахмед-ага пришел в большое затруднение. С такими крупными силами, с таким добротным оружием и на пороге подожженной со всех сторон деревни он ничего не может сделать! – для него это было бы страшным стыдом. А ему оказали такое большое доверие и тайные комитеты, и правительство, на него возлагали такие большие надежды в подавлении бунта и наказании немирных гяуров! Он молча слушал собравшихся вокруг него влиятельных людей и поглаживал дрожащей рукой свою черную с проседью бороду.

Когда собравшиеся передали свои сообщения и высказали свои мнения и словно в забытьи погрузились в думу с поникшими головами, Ахмед-ага быстро вскочил на ногах и дрожащим от гнева голосом вскричал:

– Ни один мусульманин, ни один верный последователь нашего великого пророка не прибегал к такой подлости и к таким унижениям, какие я намерен совершить сегодня перед батакскими жителями, чтобы отнять у них оружие! Погодите! Сегодня, сегодня все решиться: позор для нас или резня проклятых гяуров! Все, все подлое и низкое я применю, лишь бы взять у них оружие и тогда волею пророка предадим огню, мукам, крови и смерти всех – от мала до велика, и будем резать вволю…

– Идите скорее и остановите пальбу – крикнул он немного спустя начальникам отрядов, – и приведите мне валаха, которого мы схватили в горах.

Начальники быстро исполнили его приказ, и пальба прекратилась с обеих сторон.

– С кем из батакских видных людей ты больше всего дружен? – спросил Ахмед-ага у приведенного валаха.

– Со всеми я знаком уже много лет, со всеми имел дело и всеми был хорошо принят, но с Ангелом Кавлаком был дружен больше всех.

– Хорошо, он человек благоразумный. Иди в деревню, найди его и передай ему от меня привет, и убеди его прийти сюда без страха, дабы мы оговорили условия сдачи, чтобы я смог прогнать башибузуков, и крестьяне смогли бы выйти спасать от пожара свои подожженные дома…

Он долго говорил валаху в этом духе и обещал ему большую награду, если сумеет привести ему Ангела Кавлака и внушить крестьянам “его благие желания” сохранения и спасения деревни.

Ангел Кавлак находился в церкви, где люди, как и в других сборных пунктах, были испуганы, обезнадежены, задыхались от давки и отчаяния. Когда явился валах с известным читателю посланием, начались гвалт и споры. Одни хотели сдаться, однако другие боялись, что это, возможно, обман, и настаивали не входить ни в какие договоренности с Ахмед-агой; но последних было сравнительно немного. Большинство оказалось склонным начать переговоры о сдаче, и Ангел Димитров Кавлак, в сопровождении посланца-валаха, пошел в стан Ахмед-аги, чей шатер был разбит в местности Беглишки хармани, недалеко от недавно вырытых батакскими жителями позиций. Ахмед-ага встретил его стоя, принял его очень любезно, почтил его, как подобает равному сопернику и с притворным добродушием и чистосердечностью стал его увещевать:

– Мы с тобой старые друзья, я люблю тебя как своего брата, и поэтому я нарочно вызвал тебя, чтобы поговорить о пожаре, в который несколько ваших бунтарей вовлеки и себя, и нас! Когда мы узнали, что ваша деревня восстала против султана, мне было грустно и больно, так как эта деревня сделала из меня человека, и я считаю ее своей деревней. Правительство, не имея поблизости аскера (тур. – турецкая регулярная армия – Прим. пер.), приказало мне собрать войско и прийти сюда утихомирить вас, найти виновников и сдать их законным властям. Я поторопился исполнить этот приказ, так как боялся, что на вас нападут с другой стороны и вы, невинные крестьяне, могли бы пострадать из-за горстки мерзавцев. Но вы меня не встретили как представителя правительства, не послушались меня в том, чтобы прекратить перестрелку и сдать оружие, а встретили меня пулями! Вот вам награда за эту непокорность, вот вам пожары!.. Я знаю, что вы и крестьяне терпите все это по вине пяти-шести человек, и лишь они одни дадут ответ перед правительством, но я удивляюсь, почему вы, люди благоразумные, не образумитесь и не заставите крестьян сдать оружие и выйти тушить свои подожженные дома, да и заняться потом своими делами? Знаешь ли, Ангел-чорбаджи, я смотрю на огонь в деревне и кажется мне, что как будто сердце мое горит? Не ваша деревня, не ваши дома горят, а мои. Вчера вечером я плакал как брат, как ребенок из-за вас! Разве я могу забыть все то добро, которое видел от батакских жителей? И зачем вам было слушаться этих негодяев и восставать против сильного и могущего царя?..

– Мы не восставали против царя – возразил Ангел Кавлак, – мы охраняем свою деревню от башибузуков, которые повсюду сжигают деревни в пазарджишком поле.

– Это неправда – возвысил голос Ахмед-ага. – Если дело состояло в том, чтобы охранять свою деревню, тогда зачем вы убили заптий (тур. – стражников – Прим. перев.), почему вы выкопали такие глубокие и длинные табии (араб. – укрепления – Прим. авт.)?

– Если кто-нибудь совершил преступление, пусть правительство потом найдет виновных и накажет их.

– Мы все знаем, – сказал Ахмед-ага. – Петру Горанову не нравится наш султан, ему самому захотелось стать царем и он нашел среди крестьян несколько дураков, готовых пойти у него на поводу! Но рая может делать глупости и заниматься ребячеством, а государю и правительству вменяется в должность предохранять остальных своих поданных от бед, в которых безрассудно вводят их другие. Государь всегда смотрит на свою раю как на своих чад, а эти последние должны считать его своим отцом. Вот почему я прошу тебя пойти в деревню, передать мои слова всем знакомым тебе влиятельным людям и крестьянам, и убедить их сегодня же сдать свое оружие, дабы прекратился опустошительный огонь. Я хотел бы сделать добро и благодеяние вашей деревне, которая кормила меня столько лет, и верую, что все вы поможете мне прекратить дальнейший огонь, чтобы я мог отправить обратно башибузуков по домам…

– Если бы все это зависело только от меня, – ответил Ангел Кавлак, – не были бы нужны никакие уверения в твоих благих намерениях, но как знаешь, это не зависит только от меня. Я пойду передать крестьянам твои слова и постараюсь убедить их сложить оружие…

– Хорошо – весело сказал Ахмед-ага, – но прошу тебя, чтобы ты сам пришел объявить мне результат, дабы, если будет в этом необходимость, нам вместе размыслить и сделать нужное для спасения деревни.

Ангел Кавлак вернулся обратно, проходя через густые ряды башибузуков, которые пропускали его почтительными поклонами. Сначала он пошел в Трендафиловый дом, где собрались более воинственно настроенные крестьяне, а потом – в церковь. В обоих местах он подробно рассказал обо всем, что произошло между ним и Ахмед-агой, и хотел знать их мнение, чтобы передать его аге. В обоих местах произошел спор “за” и “против”, были высказаны подозрения в подвохе со стороны башибузукского главаря, и никто не решался дать определенный ответ. Сам Ангел Кавлак с некоторым подозрением смотрел на уверения Ахмед-аги и не дерзал навязывать другим свое мнение и волю, хотя и радовался доверию и уважению со стороны своих односельчан и имел среди населения многих влиятельных сторонников и поклонников.

Он пошел опять к Ахмед-аге, вокруг которого в тот момент собрались самые влиятельные аги из окрестных деревень, такие как: Мохамед из деревни Дорково, Алиш Пехливан из Бани и другие, и в ответ на заданный ему вопрос сказал:

– Наши готовы сдать оружие и снова быть верноподданными султана, но боятся, чтобы башибузуки не сделали им еще большего зла. Они все единогласно просят вас снять осаду деревни и выпроводить башибузуков подобру-поздорову, после чего они сдадут оружие…

– Я приказываю башибузукам – процедил сквозь зубы Ахмед-ага. – Они ничего не могут сделать против моей воли. Я не могу их прогнать, пока не исполню волю моего правительства, то есть пока не заберу у вас ваше оружие и не восстановлю прежнего порядка, пока не разыщу и не найду виновных, которые будут наказаны согласно закону…

Ангел Кавлак посмотрел на сидящих вокруг него ага, пожал плечами от безвыходности и вместо ответа испустил глубокий, полный отчаяния вздох, глядя скорбно на пламенеющие дымные языки, облизывающие сам небосвод.

Ага стояли молча, с опущенными головами, и то и дело посматривали на него исподлобья, украдкой, чтобы он не заметил их зверскую ненависть и кровожадность. Ахмед-ага задрожал, накалился от гнева, приподнялся на корточки в богомольной позе и с притворством заговорил:

– Ангел-чорбаджи! Я вижу, что вы, мои друзья, и все ваши крестьяне потеряли свое доверие в меня, но за это я отплачу вам добром. Если бы вы не были мне милы и дороги, если бы я не помнил добрых дел вашей деревни, я бы не унижался молить вас, ибо вы так или иначе в гуще огня, вы так или иначе в моих руках!.. Ангел-чорбаджи! Вы хотите, чтобы башибузуки ушли и тогда вы сдадите оружие, а я дам вам в залог нечто больше – я дам вам слово, что ни у кого не спадет волос с головы, если он не виноват, и закую это свое слово в самую страшную для мусульманина клятву… Ангел-чорбаджи! Вот, перед этими почтенными свидетелями-мусульманами, я призываю нашего великого пророка, во имя и славу которого я тебе клянусь, что после того, как вы сдадите свое оружие, я прогоню башибузуков и никому не причиню никакого зла. Если я не исполню эту свою клятву, пусть мой могущественный пророк накажет меня со всей суровостью, пусть лишит меня благ и преимуществ правоверного в будущей жизни, гурий, плова, меда и других сладостей в райском саду; пусть и здесь на земле сделает из меня гяюрскую свинью и заставит меня глотать ее гнусное сало; пусть отнимет у меня эту чалму и наденет на меня – вот так – твою гуглу (болг. – каракулевый колпак – Прим. пер.)!

И он быстро бросил в сторону свою чалму, которую мусульмане почитают как нечто священное, схватил с головы Ангела-чорбаджи гуглу и надел ее на себя! – многообещающее действие со стороны ревностного мусульманина. Но это показалось ему мало, и в судорожном рвении Ахмед-ага пошел еще дальше в своей клятве:

– Пусть пророк наш причинит мне самую большую скорбь, пусть отнимет у меня самые большие радости; пусть прогонит как чума моих детей (81); наконец, пусть превратит мою кадыну в гяурку и сделает ее твоей женой!

После этого он поцеловал сложенные крест-накрест ножи.

– Бывает ли клятва пострашнее этой? – спросил он у усевшихся вокруг ага и ходжей, заикаясь от волнения и от пылающего в его груди фанатизма.

– Нет, нет! – ответили в один голос последние, почтительно кивнув, не вставая со своих мест.

Ангел Кавлак был искренне тронут этой неслыханной и бесподобной клятвой, взял свою гуглу и со слезами на глазах просил прощения у Ахмед-аги, обещая ему, что употребит все возможное, чтобы убедить своих соотечественников сдать оружие.

Однако как только дедушка Ангел скрылся из глаз, Ахмед-ага плюнул на землю вслед ему и поспешил в присутствии тех же свидетелей отречься от данной клятвы. Ходжи из Доспата и Бани – свидетели и клятвы, и последующей зверской резни – заявили, что клятва не имеет религиозной силы и спокойно можно ее отменить, ибо она не вышла из сердца и ибо она дана неверному гяуру с целью обмана!..

– Решили ловить турков возом зайцев! – сказал злостно и гневно Ахмед-ага. – Я дал им ложную клятву, чтобы они поскорее отдали мне свои гяурские головы, чтобы они от мала до велика испытали на себя лезвия наших саблей!..

Знал ли Ангел Кавлак и подозревал ли ложность клятвы? Нет. Он искренне поверил в нее и, видя перед собой ужасы пожаров, голода и тесноты, которые изнуряли злосчастное население в битком набитых сборных пунктах, он чистосердечно думал, что единственное средство избавления – это сдаться покорно туркам.

С такой верой и таким убеждением он явился сначала в Трендафиловый дом, где подробно передал клятву Ахмед-аги и спросил их согласие сдаться. Возникли разногласия. Одни считали клятву подлым обманом и предпочитали умереть повстанцами и неприятелями башибузуков; другие считали более благоразумным сдаться, пожертвовать виновников и сподвижников восстания, лишь бы спасти остальных от неминуемой смерти – спасти невинных женщин, девушек и детей... Во главе первых стоял дедушка Трендафил Тошев, который считал клятву обманом, так как было убито много башибузуков. Главным доводом вторых была сама клятва. Спор стал накаляться и привел к столкновению.

– Убить его! – раздался крик из среды первых. – Он станет причиной, чтобы всех нас зарезали как коз в бойне…

– Убить его и освободиться от позорного обмана! – повторили другие и направились с угрожающим видом к Ангелу Кавлаку, который твердо и настойчиво отстаивал свое мнение о необходимости сдаться, но дедушка Трендафил встал между ними и не позволил пролиться братской крови.

– Я думаю, что лучше и благоразумнее будет, если мы сдадимся, нежели умирать с голоду и жажды, сгорать живьем вместе с женами и детишками… – сказал Ангел Кавлак, не обращая внимания на отправленные ему угрозы. – Притом, я не могу не верить данной мне Ахмед-агой клятве. Ни один турок не зарекался бы есть сало, носить гяурскую гуглу, отдать свою жену в жены гяуру, если не думает исполнить то, о чем клялся. А, если хотите, вы можете послать своих людей, чтобы они сами услышали из его уст эту клятву. Я передаю вам то, что произошло, и о чем клялся и что обещал Ахмед-ага. Мы в церкви и в школе думаем, что не можем побороть эту большую башибузукскую силу и на основании данной клятвы сдадимся; вы, если ручаетесь, что можете побороть турков, оставайтесь сражаться…

Сказав это, Ангел Кавлак собрался было уходить, но остановился. Сторонников сдачи прибавилось. Аргументы их противников оказались слабее в сравнении с высказанными Ангелом Кавлаком соображениями. Начались новые, более тихие совещания, в результате которых после разных рассуждений решили единогласно сдать оружие, но чтобы предварительно несколько человек из них пошли услышать лично клятву Ахмед-аги. Среди выбранных были: Трендафил Тошев Керелов, Вранко Димитров Паунов, Георги Серафин, Петыр Трендафилов, Петыр Кахведжийски из Ракитово, Георги Вылюв. В церкви и школе было собрано все оружие, в Трендафиловом доме также стали его собирать, когда выбранные в посланцы, в сопровождении Ангела Кавлака, отправились к шатру Ахмед-аги.

Вскоре посланцы, хотя и с бледными и изнуренными лицами от борьбы с жарой, шагали уже свободно и твердо меж башибузукскими рядами, подкрепляемые мыслью, что идут к неприятелю как сторона в переговорах. Они даже спешили с нетерпением увидеть погрустневшее от жалости к Батаку лицо доспатского начальника, выслушать его уверения, обещания и клятву, чтобы положить конец этому мучительному хаосу и грозной безвестности. Но, увы! – они были подло обмануты. Вместо ожидаемого приема, выслушивания и переговоров, посланцы были окружены башибузуками перед шатром предводителя по его приказу, и услышали лишь его голос, когда он крикнул им передать другим крестьянам, которые следовали за ним издалека из любопытства, что их оставляют как заложников и их освободят, когда крестьяне принесут все свое оружие…

Когда среди батакских жителей разнеслась весть о взятии под стражу самых видных людей деревни, тогда и те немногие, которые противились сдаче, согласились отнести и сдать оружие как можно скорее, дабы не пострадали заложники. Тогда довольно быстро собрали ружья, пистолеты, ножи, арбы (82), шишане (короткое ружье с широким дулом – Прим. пер.), копья, нагрузили их на три воза, запряженные четырьмя волами, и отвезли его в местность “Беглишки хармани”. Это они делали с большой охотой, в надежде скорее увидеть начало своего освобождения и остановить опустошительный огонь, охвативший их дома. Принесенная Колю Христосковым Кривовым весть об обмане и страшной резне всех – от мала и до велика, мужчин, женщин и детей – в Богдановом доме не была услышана в неутихающем гвалте собравшегося множества людей в церкви. Изнурительные муки борьбы, давки, лишений из-за нехватки хлеба и воды и мрачная безвестность составляли общую основу притупленного сознания, а надежды, возрожденные обещаниями и клятвой Ахмед-аги, толкали это сознание единственно к желанию выйти из удушливых тюрем, в которые превратились сборные пункты – выйти на свежий воздух и на свободу…

Когда отнесли оружие в Беглишкие харманы, Ахмед-ага в возвышающейся гордо на его затылке высокой чалме вышел из своего шатра, осмотрел его с торжествующей улыбкой и, повернувшись к Агелу Кавлаку, сказал гневно, выделяя каждое слово:

– Это не все оружие; батакские жители послали лишь свои сломанные ружья и вышедшие из строя пистолеты! Возьмите скорее с собой Ангела-чорбаджи – добавил он, обращаясь к одному из своих подчиненных начальников – и идите в деревню с тридесятью башибузуками обыскать крестьян, не прячут ли они где-нибудь другое оружие. Если у них нет другого оружия, скажите им, чтобы они разошлись по своим домам и начали тушить подожженные дома…

Как раз в это время пришли и жители из Яни-махалы и принесли весть о своем героическом “подвиге” над беззащитными батакскими крестьянами и крестьянками перед Богдановым домом, передав своему главарю полную золота вулию (83) в подарок как часть собранной наживы от зарезанных… Это подействовало как укор и наущение. Фанатизм тотчас же разгорелся с полной силой… Арена для подобных подвигов, для такого же прославления мусульманства раскрывалась и здесь – в верхнем конце деревни!.. Ахмед-ага стал как одержимый от восторга, от предстоящего торжества. Он лишь сейчас стал предвкушать свое величие и могущество, почувствовал в полной мере свою злобу к “неверным”. Он стоял, его тело дрожало как осиновый лист, его голова покачивалась из стороны в сторону от гнева, а его глаза искали сквозь башибузукские ряды крупную фигуру Ангела Кавлака, чтобы скорее начать со своего “товарища” кровавую расправу… Это его настроение передалось и другим ага, ходжам и башибузукам. Все сдвинули набекрень свои чалмы, глаза всех наполнились кровью…

Вот, подошел и Ангел Кавлак с сопровождающими его башибузуками, которые сообщили, что не нашли никакого другого оружия.

– Начинайте! – было первым словом и первым кровавым знаком Ахмед-аги.

Башибузуки повскакивали в одно мгновение со своих мест и с голыми ножами как вороны окружили злосчастных деревенских жителей–заложников, от которых по приказу Ахмед-аги отделили Трендафила Тошева, Ангела Кавлака и Горю Вылева, а остальных под командованием Мохамеда из Дорково, были выведены из осады, к Пейчинову мельницу, и после страшных мучений были зарезаны как ягнята. Мохамед – тот самый Мохамед, который всего несколько дней назад приходил как уполномоченный чепинскими помаками просить о братском мире, милости и пощаде со стороны батакских жителей, который молился Петру Трендафилову и Вранку Паунову заступиться перед воеводой за них, дабы сохранить братолюбивые отношения и жизнь его односельчанам – сейчас сам своей собственной рукой выколол глаза тем самым людям, отрезал их языки и губы, наслаждался их чудовищными мучениями и стенаниями и после разного рода других мучений, которые могла в это время родить его голова, заколол их как козлят и расставил их обезображенные головы вдоль дороги, дабы приводить в страх и трепет беззащитных гяуров и воодушевлять башибузуков… Их муки и вопли, отчаянные последние стенания были слышны и перед шатром, где стояли оставленные для других испытаний жертвы, были слышны и глухие мясницкие удары по их телам, ветер доносил и горячий запах их пролитой мученической крови, и холодное дыхание смерти и ужаса зверских мучений – и все это замирало в сердцах и в душах оставленных перед шатром свидетелей этих зверств. Трендафил слушал раздирающий сердце голос своего сына Петра, Ангел слушал голос своего любимого внука; оба видели подлый обман, оба раскаивались, но уже было поздно!..

Ангел Кавлак и Горю Вылев были оставлены среди башибузуков без определенной стражи, а рядом с Трендафилом Тошевым поставили человек десять с вынутыми из ножен ятаганами. Ангел Кавлак стоял в горьком раскаянии, в оцепенении от неожиданной расправы над его милыми детьми и соотечественниками, о которых так искренне и благонамеренно заботился – стоял как мученик своей собственной совести! В одно мгновение почтительные селямы (поклоны) сменились зверским рычанием, обещанная свобода – грозной смертью, тушение пожаров – новым огнем... Дедушка Ангел Кавлак поднял голову, открыл свои сухие глаза и поискал ими человека-зверя – того, кто несколько часов назад надевал его гуглу на свою голову, мазал свои губы салом, который обещал свою кадыну гяурину, если преступит свою клятву, и целовал крест в уверение всего этого… Но, увы! – глаза дедушки Ангела встретились с глазами его зятя дедушки Трендафила, в которых читался укор – он прочел его и в горле его застряло комом самообвинительное раскаяние; он посмотрел на него во второй раз, чтобы встретились сила его укора с мучениями его собственной совести, но на этот раз, в одно мгновение, он увидел мольбу, мольбу о прощении, мольбу идущего на смерть в предпоследнюю минуту, мольбу последнего свидания, последней разлуки…

– Прости, прости! – отвечал он таким же образом.

– Прости, прости! – шептали своими немыми сухими глазами эти два столпа, эти две многолетние опоры деревни перед треском объявшего ее пламени пожара, перед леденящим ужасом мучительной смерти.

Ангел Кавлак захотел еще раз поискать и увидеть позор клятвопреступления в глазах мучителя христиан, повернул опять голову в его сторону, но в эту минуту раздался сиплый дикий голос тирана:

– Окружите деревню со всех сторон, чтобы ни одна живая душа не смогла бы уйти – кричал Ахмед-ага. – Остальные идите в деревню. Поджигайте! Сжигайте! Рубите всех – от мала до велика! Проливайте гяурскую кровь! Рвите на куски батакское мясо и собирайте батакское золото и серебро!.. Всем смерть! Пусть не останется камень на камне; пусть деревня превратиться в пустую поляну, напоенную гяурской кровью, чтобы мы могли засеять ее ячменем для своих коней!..

И рычание, засучивание рукавов, лязгание ножей, скрежет зубами, угрозы и матерщина начались изо всех сил среди многочисленного башибузукского сброда во всей их отвратительности…

Тогда Ангел Кавлак встал со своего места, возвысился над всем доспатским сбродом как некий великан, как бук с развесистой кроной над низкими кустами и пошел бессознательно. Куда? Зачем? – он четко не сознавал. Шел ли он на помощь беззащитных, или шел смешать свою кровь с кровью невинных мучеников? – он не знал. Он встал и пошел по повелению своего сердца, под влиянием объявленных и сообщенных ужасов, но вскоре его остановили. К нему приблизился старший сын Ахмед-аги, сунул в его пояс свою руку, сжимающую несколько патронов, и, вынув ее, показал их своему отцу и сказал:

– Разве ты этого проклятого гяура считаешь своим верным другом? Вот что я нашел у него!..

– Это ложь! – вздрогнув ответил в отчаянии Ангел Кавлак. – Не было у меня этих пуль… – и пожал плечами и руками в знак удивления и отрицания, отчего его обвинитель отпрянул в сторону на несколько шагов.

– Разве ложь это? Разве я лжец? – повторил последний со всем гневом осознаваемого им собственного могущества и попытался оттолкнуть его в сторону, чтобы послать в него свою пулю, но его силы как будто ударились о некую скалу… Тогда стоящие вокруг башибузуки быстро расступились, зарычали как бешенные звери, пришли на помощь с голыми ятаганами и сюнгиями (84), толкнули гигантское, но испуганное и кроткое “гяурище” и опорожнили в его великанское тело свои ружья… Злосчастный дедушка Ангел забегал по нарочно очищенному для него месту, пули одна за другой пронизывали его (батакские женщины насчитали около пятнадцати пулевых ран на его мертвом теле), кровь его лилась на землю и, наконец, он упал замертво… пал без звука и без воздыхания…

Убийцы приблизились к нему, раздели его и нарезали на куски его тело, как мясники режут говядину и баранину на продажу.

– Гяурская свинья! – повторяли один за другим башибузуки, всматриваясь в широкоплечий растянувшийся на земле труп “врага султана”.

– Аферим! Машалла! – прокричал торжествующе и с отвратительным смехом рассвирепевший Ахмед-ага своему сыну…

Мученичества по деревенским площадям

После сдачи оружия, население из Трендафилова дома, церкви и школы, согласно данному Ахмед-агой приказу, вышло из укрытия и разошлось по домам тушить полыхающие пожары – в церкви остались только те, кто все еще подозревал наличие обмана в клятве доспатского тирана, неограниченного никакими законами и правилами приличия. Жители считали уже себя свободными и считали, что опасность кровопролитий миновала, и всеми силами принялись тушить опустошительный огонь. Однако, как жестоко они обманулись! Огонь еще больше усилился. Тысячи башибузуков вошли в деревню и подожгли все нетронутые еще огнем дома, сараи, магазины с мастерскими и другие строения. Пожар вспыхнул со всех сторон.

Здесь мы ненадолго прервем повествование А. Горанова, чтобы обратить внимание читателя на одно красноречивое свидетельство о христианской сущности батакского мученичества. Факты приведены Й. Венедиковым, который во введении к своей истории Батакского восстания уверяет нас в их истинности следующим образом: “Собранные сведения из печатных произведений о восстании, приведенные в настоящей книге, проверены и дополнены после опроса лично мной почти всех, кто пережил восстание и жив до сих пор” (85). Во время начавшейся массовой резни по Батакским улицам “большая группа крестьян попыталась спастись в доме масрафчии (86) Ангела Ганева, который спас сына Ахмед-аги (87). Несчастные люди верили, что в благодарность за спасение его сына, Ахмед-ага не тронет этот дом. Однако Ахмед-ага спас лишь жизнь хозяина дома и тех мальчиков, которые согласились потурчиться, все остальные мужчины были убиты” (88). В своей книге Венедиков специально подчеркивает тот факт, что во всех случаях резни в Батаке людям было предложено принятие ислама и спасались те, кто тотчас соглашались принять турецкую веру. В связи с резней на улицах этот автор приводит и отдельные случаи, которые не упоминаются в остальных рассмотренных нами источниках и по всей вероятности они услышаны от очевидцев случившегося. Вот что пишет Венедиков:

Если сравнить эти случаи резни, которые учинили помаки, с той резней в Богдановом доме, учиненной чистокровными турками, можно увидеть, что как бы они ни были жестокими и свирепыми, все-таки у них бывают проблески человеколюбия, хотя бы и совсем скудных. Кроме грубого интереса обеспечить себя рабами и фанатизма увеличить число правоверных, здесь мы встречаемся и с более благородными порывами. Красота многих батакских жительниц пленила их врагов, которые взяли их себе в жены или в жены своих сыновей. Некоторые помаки умилостивились миловидными детишками и взяли их себе в евляд (дети). Наконец, бывают и примеры признательности за все сделанные раньше добрые дела даже из чисто гуманных побуждений. Некоторые из оставшихся в живых батакских жителей с благодарностью вспоминают о тех помаках, которые спасли их. (89)

Из той же деревни Дорково, откуда был родом коварный мучитель христиан Мохамед, в Батак пришел и Исмаил-ходжа. Вот что пишет о его благородном отношении к страдающим христианам Й. Венедиков:

Когда молодой житель Батака Ангел Чаушов, выбравшись из церковного двора, после тысяч пережитых бед, под покровительством одного помака сумел добраться до возвышения «Св. Атанас», он застал там Исмаил-ходжу, который кланялся и молился Аллаху, чтоб тот простил грехи его единоверцев, которые в это время резали жителей Батака. Увидев молодого человека, ходжа заплакал, обнял его и спросил, где его домашние. Узнав, что они, наверное, уже зарезаны или будут зарезаны, он сразу надел свою чалму на голову Ангела, одел его своей ачма-доламой (90), дал ему свое ружье и повел его искать их. По дороге он спас от обесчещения одну жительницу Батака. В деревне они сумели найти одного из братьев и одну из сестер Ангела. Ходжа предложил им идти с ним и заверил их, что не потурчит их, но они не поверили и сказали, что предпочитают умереть христианами, и возмущенные тем, что их брат [якобы] стал турком, убежали и действительно погибли. Ходжа такими поступками хотел отблагодарить за то, что отец Ангела спас ему жизнь во время пурги. (91)

Мы имеем все основания считать, что большинство погибших во время резни жителей Батака также сознательно предпочли умереть как христиане, хотя и в ужасающих муках, но не отступиться от своей веры, спасая свою временную жизнь принятием ислама. (92)

Население опять бросилось к церкви, чтобы спрятаться, но многие были убиты на улицах. Помаки, цыгане и турки с обнаженными ятаганами бежали по улицам убивать тех, кто сумел бежать от огня своих подожженных домов. По всем сторонам, на каждом углу падали мертвые мужчины, женщины и дети; по всем сторонам были слышны глухие удары по телам злосчастных батакских жителей – удары, рубка или выстрелы, заглушаемые печальными и раздирающими сердце воплями и стенаниями умирающих… По улицам потекла кровь. Одни при виде этих ужасов намеренно оставались в своих домах и сгорали живьем с детьми, имуществом и всем дорогим сердцу домашним добром; другие бросали своих детей на улицах или в реку (93) и торопились спрятаться в церкви или в школе, где собирались все несчастные, чтобы защитить себя; третьи отчаянно бросались на неприятеля с чем могли и боролись, пока их не разрубали на части!..

Башибузуки набросились на них как на стадо овец, зная, что их жертвы лишены какой-либо защиты, грабили подряд незажженные дома, обирали мужчин, женщин и детей, истязали их ради денег и рубили их как убойное мясо!.. Одни несли домашнее добро и одежду убитых, другие едва шли под тяжестью собранного золота и серебра, а третьи лишь убивали и рубили…

Не для всех, однако, это свирепое беснование проходило безнаказанно. Во многих местах некоторых из башибузуков убивали, или разрубали на убитых ими христианах, другие падали убитыми в результате отчаянного сопротивления беззащитных батакских жителей, не успев утолить свою алчность…

Мы упомянули о вышеизложенных фактах, чтобы увидеть, какая отчаянная борьба происходила среди обманутых страдальцев, а подобные этим случаям происходили и в других местах в распростертой вширь деревне. В некоторых местах из подожженных домов бросали на неприятеля горящие бревна, в других оборонялись камнями и комьями земли, пока могли, пока на них не обрушивалось тяжелое и смертоносное лезвие ножа!.. Отовсюду сыпались огонь и смерть, повсюду сверкали кровавые ятаганы… Нигде не было спасения! Все, кто не сумел убежать в церковь или в школу, видели свою неминуемую смерть и все были ограблены, убиты или разрублены на части. Многие закапывались в землю, чтобы избежать ужасной смерти от ножа или от огня, но и такие редко оставались в живых. Петра Томова закопала двух своих сыновей и дочь в одну ропу (94), но через два дня они были обнаружены неприятелем и убиты. Из среды непринявших ислам уцелели лишь те, кто бросились в реку и несколько суток лежали в ее корыте, притворившись мертвыми…

* * *

Из всех описанных очевидцами случаев мученичества – самые трогательные те, в которых были замучены крохотные агнцы Христовы – младенцы и дети, зарезанные башибузуками. Так как в книге А. Горанова им не уделено специальное место, мы позволим себе добавить здесь факты из рассказов других жизнеописателей батакской голгофы. Вот что пишет о мучениках-детях живописатель болгарских страданий Дж. А. Макгахан:

Число убитых детей в этой бойне поистине чудовищно. Их часто насаживали на штыки, и очевидцы рассказывали нам, что подобные шествия проходили по улицам Батака и Отлу-кюю. Причина тому вполне понятна: мусульманин, убив известное число неверных гяуров, [думает, что] входит в рай, какими бы ни были его грехи. Магомед вероятно имел в виду вооруженных людей, но мусульмане толкуют широко его слова и ставят женщин и детей наравне с мужчинами. Притом убивание детей выгоднее, так как оно легче и безопаснее. Здесь в Батаке башибузуки доходили до того, что распарывали утробы беременных женщин и убивали нерожденных детей с той же самой целью – увеличить число своих жертв (95). Не только старики и юноши бывали замучены и убиты, но и женщины, девушки, дети и младенцы разделяли ту же горькую участь. Турки хладнокровно вынимали младенцев из колыбели острием штыка, и, подбросив их несколько раз со штыка на штык, как мяч, бросали их в лицо рыдающих матерей. Они носили по улицам детей, насаженных на штыки так, чтобы их головки и ручки висели над дулом их ружей, обливая кровью своих убийц. Наконец, они отрубали головы детей и заставляли их друзей [ровесников] носить эти головы по улицам. (96)

Картина, увиденная Макгаханом на батакском кладбище несколько месяцев после резни, была потрясающей:

Зрелище, которое представилось нам, было до такой степени страшным, что до конца жизни я его не забуду. В этой гниющей, зловонной куче кое-где виднелись кудрявые детские головки, ножки не больше моего пальца и ручки как будто распростертые с мольбой о помощи. Здесь разлагались одно за другим под палящими лучами солнца тела младенцев, которые с недоумением смотрели в минуту своей смерти на сверкающее оружие, на облитые кровью руки своих убийц; тела детей, которые испустили дух, объятые ужасом; тела девушек, которые напрасно молили о пощаде, и тела матерей, которые старались защитить своих чад. Сейчас все они лежат здесь безмолвно; не слышно ни плача, ни ужасающих криков, ни воплей о пощаде. Жатва гниет по полям вокруг, а жнецы гниют на кладбище. (97)

Отдельные описания мученичества сохранились в более поздних рассказах уцелевших батакских жителей. Обратим благоговейный взгляд на батакскую церковь, где произошла самая массовая резня. Так рассказывает Т. Г., один из уцелевших в храме батакских жителей, о мученической смерти своих собственных детей:

Мое место в церкви было недалеко от алтаря, близ двери (98), и я мог видеть, когда набирался смелости открыть глаза, ужасы, происходившие в других частях храма. Трое моих детей были рядом со мной, я держал двоих на руках, а третий стоял рядом. Самый маленький был застрелен у меня на руках из ружья, которое было нацелено на нас через окно, и я положил его мертвое тело на полу. Очень скоро после этого был застрелен и второй мой ребенок, и та же пуля, которая его убила, вонзилась в мое плечо и причинила рану, которую вы видите. (99)

Наверное, одним из самых потрясающих свидетельств мученичества младенца является простодушный и смиренный рассказ жены одного из самых видных батакских жителей, убитых Ахмед-агой в местности Беглишки хармани – о мученичестве ее дорогого грудного младенца:

Я вернулась домой с детьми – рассказывает эта неизвестная болгарская мать-мученица, – и пока кормила грудью младенца, услышала, как три ружья выстрелили во дворе. Я пошла посмотреть, что происходит, и увидела, что идут несколько башибузуков. Один из них оторвал младенца от моей груди и бросил его в ноги одному коню, который стоял поблизости. Тогда они схватили меня за руки и стали истязать меня ножами, чтобы я дала им деньги, и повторяли: “Пара, пара (Деньги, деньги – Прим. пер.)”. Некоторые из них нацеливали свои ножи в мою грудь, другие делали вид, что режут мне нос и губы. Я отдала им все, что было у меня, и после этого они раздели меня догола. Тогда они убили моего младенца, отрубив ему голову. Я обезумела и стала кричать: “Раз вы убили моего мужа и моего младенца, тогда убейте и меня!” Они сказали: “Мы продадим тебя в рабство цыганам”. Тогда они отвели меня в лагерь Ахмед-аги, по дороге к которому я нашла лоскут материи, чтобы укрыться, и меня оставили там с другой женщиной. (100)

Историк Д. Страшимиров потрудился составить подробный список всех известных ему имен страдальцев за веру и народ в 1876 году, от чтения которого сердце сжимается (101). Там мы встречаем имена грудных младенцев, которым лишь по несколько дней или месяцев: из Клисуры – двое 9-месячных детей из рода Цончевых, Ивана Михова – 6 месяцев, ребенок без имени, которому всего два дня; из Батака – полугодовалые: Иван Георгиев, Петра Вранкова, Петыр Димитров, Илия Кырколячов, Ангел Илиев, Яна Митева, Искра Георгиева, Писа Димитрова, Катерина Димитрова, Катерина Станкова, Райна Стефанова и много других младенцев и детей в возрасте от 1 года до 15 лет (Нено, Рад, Цвета, Петко, Нона, Никола, Рада, Станислав, Елена, Дина, Стойно, Парашкева, Милко, Андон, Галина, Лулчо, Цанко, Ванчо, Стоянка, Дяля, Недяля и пр. и пр.). Звонкие болгарские имена, вовеки освященные невинно пролитой кровью этих Христовых агнцев, убитых лишь из-за своего болгаро-православного происхождения – как святая поросль народа-мученика. Но даже смерть не смогла восхитить их души из высокой десницы Господней, которая творит силу и в самых немощных (Пс. 117:15-16)!

У Макгахана мы находим еще несколько отдельных свидетельств о детях-мучениках, например, о сгоревших в батакской школе женщинах и детях: “Под камнями и мусором, которые покрывают пол толстым слоем в несколько футов, находятся кости и пепел 200 женщин и детей, сожженных живьем”. (102) “В следующем доме один из немногих болгар, которые сопровождали нас, показал нам то место, где его маленький слепой брат был сожжен живьем, и мужественный человек плакал как дитя, не понимая, что слепому ребенку сейчас намного лучше. Прямо напротив него лежали скелеты двух детей, забросанные камнями, с зияющими ранами от ятагана на черепе”. (103).

“Пожилая женщина приблизилась к нам, – рассказывает дальше Макгахан, о своей поездке по развалинам Батака, – ломая руки, и с сухим бессильным воплем она рассказала нам, что у нее было трое взрослых сыновей-красавцев: Георгий, Иванчо и Стоян, которые женились на трех хороших, послушных женщинах: Райка, Стилиянка и Анка, что у них было двенадцать прекрасных детей: Ангел, Троян, Георгий, Иванчо, Петко, Сиса, Богдан, Стоян, Тонка, Гинка, Марийка и Райка. Из всего этого многочисленного счастливого рода из двадцати человек осталась лишь эта старая бабушка, все остальные были убиты”. (104)

Мученики в школе имени свв. Кирилла и Мефодия

Школа находилась на большой площади напротив церкви на левом берегу Старой реки. Она была двухэтажной, недавно построенной, состояла из семи больших классных комнат, двух салонов и двух залов для учеников начальных классов. По своей красоте, прочностью и размерам это было лучшее школьное здание во всей округе. В ней постоянно училось около четырехсот учеников; а сейчас, после повторного поджога деревни и начавшейся со стороны башибузукского сброда резни, она наполнилась – как и церковь – мужчинами, женщинами и детьми, которые надеялись найти там спасение от ятаганов и огня. А рассвирепевшие орды мусульман-башибузуков убивали всех подряд – мужчин, женщин и детей. Они сохраняли жизнь лишь тем, кто принимали мусульманскую веру. Перед тем, как обезглавить жертву, палачи предлагали: “Если ты хочешь спастись, надень чалму”, т. е. потручись, или еще короче: “Чалму или топор?”.

После того, как они расправились с теми несчастными, которые не успели добраться вовремя до упомянутых выше сборных пунктов, и после того, как не осталось ни одного дома или сарая, необъятого пламенем пожара, все башибузуки столпились вокруг церкви и школы как хищные звери около заключенных в клетку жертв.

Перед собравшимися в школе батакскими жителями полыхали со страшным треском огненные шары из пламени, раскаленных камней и горящих деревьев, которые взвивались вихрем в воздухе и со страшной силой обрушивались на землю, чтобы вспыхнуть еще выше, еще страшнее… Над ними небо висело таким же огненным и сыпало живые искры как тяжелые раскаленные куски железа – сыпало их так, как сыпались над их головами и горячие, смертоносные пули, которые посылали им башибузуки через многочисленные окна школы. Перед зданием и вокруг него стояли озверевшие башибузуки с обнаженными ножами, остервенело жаждущие принести новые жертвы. Заключившие себя за прочными стенами школы христиане не видели ничего иного кроме ужасов, не слышали ничего иного кроме стихийных предвестников страшной и мучительной смерти – то тысячи грозных голосов башибузукского сброда, которые долетали до их душ в удушливой тесноте как бы из преисподни, то звон ятаганов, то рев близких пожаров, горящих вокруг домов…

Башибузуки сначала стреляли и убивали заключенных через окна. Некоторые пролезали через них на нижний этаж и рубили стоящих поблизости. Потом они выломали находящуюся со стороны церкви школьную дверь, которую подпирали плечом спрятавшиеся за ней страждущие, открыли ее и на пороге первыми показались священник Нейчо Паунов и учитель Димитыр Тонджоров, выходец из Самокова.

Священник Петыр был уже убит (105), пришел черед и отца Нейчо (106). Турки хотели, чтобы священник потурчился, во что бы то ни стало. Он отказался. Начались мучения, которые он переносил с великим терпением.

Когда начинали истязать отца Нейчо, учитель Тонджоров с поднятыми кулаками напал на первый ряд, ударами поверг на землю двоих и мигом был разрублен на части. Таковой была участь этого народного учителя, захотевшего голыми руками защитить духовного учителя деревни.

Священник тоже захотел голыми руками защитить своего товарища и своих пасомых. Тогда разъяренные башибузуки схватили и после многих истязаний убили его (107). Однако перед тем как его умертвить, они много раз задавали ему вопрос: “Чалму или топор?” В ответ следовало молчание. У него на глазах обезглавили одну из его дочерей, потом другую, третью, и так дошли до седьмой дочери. Сердце отца разрывалось от боли и горя, когда он смотрел, как убивают его родных детей, но вопреки этому он не принял чалму. Увидев, что это издевательство над священником-мучеником не сломило его дух, озверелые палачи отрубили ему руки, выкололи глаза, стали рвать его бороду, бить его, наконец, отрезали ему одно ухо, однако оттуда кровь не потекла. Он был уже мертв. Несмотря на это, ему отрубили голову и бросили ее к головам его дочерей в назидание другим горемыкам.

Предсмертные стенания отца Нейчо смутили даже некоторых из пожилых женщин, которые, забыв о своих собственных страданиях, бурно выражали свое негодование. Но на башибузуков это не произвело большого впечатления – сейчас они имели полную власть над ненавистными гяурами. Вторгаясь в школу как рой ос, они стали убивать ятаганами, ружьями и пистолетами. Батакским жителям нечем было защитить себя. Некоторые пытались обороняться выдранными досками и кусками школьных парт, другие бросались с кулаками против ятаганов, но такие случаи были редкими и не имели последователей. Большинство мужчин старались спрятаться между женщинами, которых палачи пока оставляли в покое, и в разных укромных уголках, дырах и пустых местах. Рассвирепевшие башибузуки искали их и преследовали как охотничьи собаки, ходили по зарезанным уже или живым людям как по скошенной траве, топтали женщин и детей, рубили и грабили… Плач, рыдания, стенания, причитания, отчаянные вопли и детский плачь по потерянным матерям и отцам, которые обычно смягчают и самое каменное сердце, вызывают слезы и на самых кровожадных глазах, умилостивляют и самые свирепые души – не только не трогали их, но даже исполняли их каким-то особым торжеством, каким-то скотским воодушевлением…

Стало смеркаться. Башибузуки вышли из школы и вывели с собой нескольких оставшихся незарезанными или незадушенными женщин и детей, чтобы истязать их ради денег. В школе осталось около двести человек – мужчин, спрятавшихся под полом, где находилось пустое пространство высотой в метр во всех помещениях школы. Эти горемыки думали, что избежали смерть; им, однако, выпало другое, более страшное мучение от мучения зарезанных людей. Как только мучители вышли из школы, они принесли керосин, облили им здание и подожгли его. Некоторые из спрятавшихся выломали доски от пола, чтобы убежать, но их убивали; все остальные сгорели живьем…

Примечания

79. Иорданъ Венедиковъ. История на възстанието въ Батакъ 1876 год. Издание на Баташкото читалище “Паметникъ 4-ти май”. София, печатница Художникъ. 1929, с. 110-111. [обратно]

80. По мнению Й. Венедикова, “эта цифра кажется нам преувеличенной. По мнению Скайлера, было убито всего 3 турка; и это тоже неверно, ибо еще до приезда Ахмед-аги, было убито человек 5-6. Если турки прибегли к клятвопреступлению, чтобы отнять оружие у батакских жителей, это показывает, что их потери были довольно значительными” (ук. соч., с. 113). [обратно]

81. Этими словами Ахме-ага сам произнес приговор над собой. Божия правда не оставила мучителя без наказания. После подавления восстания, по инициативе влиятельных европейских государств в Пловдиве началось расследование преступлений его “усмирителей”. Ахмед-агу, который был в их числе, приговорили к ссылке в Диар-Бекире, где он не остался долго. После подписания Берлинского договора он вернулся в Барутин и стал поживать зажиточно как торговец и хозяин крупных стад домашнего скота. Но в Диар-Бекире он заразился проказой. В 1881 г. коварная болезнь свалила его с ног, и постепенно он превратился в кучу гниющего мяса. И так он умер, в муках, совсем один, оставленный всеми, даже и своей семьей. [обратно]

82. Арба или харба (ар.-тур.) – короткое и толстое копье. [обратно]

83. Вулия (гр.) – вид кожаной сумы (торбы) для еды. [обратно]

84. Сюнгия (тур.) – штык. [обратно]

85. Й. Венедиков. Ук. соч., с. 4. [обратно]

86. Масрафчия – лицо, исполняющее обязанность в данном населенном пункте принимать на ночлег и обеспечивать пропитанием приезжающих туда в гости турков и проезжающих турецких чиновников, а также снабжать фуражом и едой проезжающих турецких солдат. Ангел Ганев был назначен масрафчией в Батаке, вероятно потому, что он был собственником постоялого двора. [обратно]

87. Вот о каком “спасении” говорит Горанов: накануне Батакского восстания в деревне остался ночевать сын Ахмед-аги Барутанлии, Асан Ахмедов. Узнали об этом повстанцы и решили тотчас же отомстить многолетнему тирану раи.

“Здесь у нас есть одна чалма, которая сама пришла к нам – сын Барутанлии Ахмед-аги, – доспатского разбойника!.. Чего мы ждем и не отправим его на тот свет? – послышался голос, и вся толпа крестьян заколыхалась как колосья на ниве от сильного ветра, зашумела как волны бурного моря. После приглушенных споров, которые велись шепотом, одна группа людей отделилась от остального множества и отправилась, чтобы напасть на Асана Ахмедова с его товарищами и принести их в качестве первой жертвы на алтарь народного мщения. Они окружили дом деревенского масрафчии Ангела Ганева, потребовали, чтобы доспатские кровопийцы сдались, и когда их желание не было удовлетворено, выломали ворота и с зажженными лучинами, ножами и пистолетами в руках стали искать их по всем темным углам, но не смогли найти никого, так как верноподданный хозяин успел вывести гостей через одну тайную дверь, и той же ночью отвез их тайком по карлышкой дороге в доспатские деревни, чем спас их от неминуемой смерти” (Бойчо. Въстанието и клането в Батак, 1894, с. 34-35). [обратно]

88. Й. Венедиков. Ук. соч., с. 121-122. Подч. нами. [обратно]

89. Й. Венедиков. Ук. соч., с. 127-128. [обратно]

90. т. е. «ачмалия долама». Долама – это длинная верхняя мужская одежда с рукавами, обычно из шерстяной ткани; ачмалия – это долама с прорезами спереди на плечах, чтобы рукава могли провисать пустыми на спине. [обратно]

91. Й. Венедиков. Ук. соч., с. 127-128. Подч. нами. [обратно]

92. Об этом свидетельствует и англичанин Робърт Джаспър Мор, который анкетировал уцелевших в резне болгар. Об уцелевших из Батака он пишет: “У некоторых из башибузуков вошло в привычку, схватив молодых мужчин или женщин, спрашивать у них, примут ли они мусульманскую веру. Те, кто согласился, надели на свои головы чалмы и их пощадили. Их отправили в лагерь башибузуков на окраине деревни. Человек 200-300, мужчин и женщин приняли эту возможность и таким образом избежали смерть”. (Под Балкана. Бележки за посещение в Пловдивската област през 1876 г. Изд. къща “Младеж”, С., 1992, с. 96). Кроме свидетельства Р. Мора, нам известно и другое свидетельство о глубокой привязанности батакских жителей к святой православной вере – волнующее событие, произошедшее в деревне в том же году, через несколько месяцев после резни. Оно связанно с благодетельницей Батака, англичанкой леди Странгфорд, которая еще осенью 1876 года приезжает в разоренную деревню, чтобы помочь бедствующим. Она строит там больницу для уцелевших и возвратившихся в родные места жителей Батака. Благородство и самоотверженность знатной англичанки глубоко трогают простодушных крестьян. Но вот, вскоре после ее поселения в Батаке, там появляются и протестантские миссионеры, которые хотят воспользоваться благорасположением страдальцев к своей английской благодетельнице. Во многих из близлежащих деревень эта миссия имеет некоторый успех. Но в пострадавших деревнях – именно в пострадавших! – и особенно в Батаке, протестантская проповедь терпит крах. На Рождество Христово в больнице леди Странгфорд больные отказываются принимать пищу. Все они, изнуренные и немощные телом, в один голос заявляют:

– То, что турки не могли у нас отнять ятаганом, как мы можем продать сейчас за кусок хлеба!.. [обратно]

93. Причину этой кажущейся жестокости объясняет Й. Венедиков, когда то же самое повторяется потом, во время резни на мосту: “Некоторые из матерей, предполагая, что после мужчин следует их очередь, бросили своих детей в реку, чтобы они не были потурчены или зарезаны”. (Ук. соч., с. 129, подч. нами). [обратно]

94. Ропа – выкопанная в земле продолговатая и глубокая дыра, в которой батакские жители хранят зимой корнеплоды от мороза. – Прим. А. Горанова. [обратно]

95. Цит. (с незначительной языковой редакции) по: Турските звѣрства въ Бѫлгария. Писма на специалния корреспондентъ на “Daily News” Д. Макгахана. Превелъ С. Стамболовъ. С., 1880 г., с. 22. [обратно]

96. Дж. Макгахан. Ук. соч., с. 46. [обратно]

97. Там же, с. 24-25. [обратно]

98. Может быть там, где и сейчас на колонне храма видна ссохшаяся кровь неизвестного мученика. [обратно]

99. Робърт Мор. Под Балкана. с. 115. [обратно]

100. Там же, с. 111. [обратно]

101. Список пострадавших в Батаке опубликован в конце книги. [обратно]

102. Макгахан, Дж. Ук. соч., с. 23. [обратно]

103. Там же, с. 21-22. [обратно]

104. Там же, с. 27-28. [обратно]

105. Ангел Горанов не упоминает никаких подробностей в связи с кончиной священномученика Петра Батакского. О ней мы узнаем следующее из сохранившегося у уцелевших батакских жителей воспоминания об этом мученичестве:

“Пока жители Батака были в церкви, турки схватили отца Петра и сказали ему:

– Три слова мы сажем тебе, поп. Если ты, поп, исполнишь их, мы тебя не зарежем. Потурчишься ли ты, поп?

Отец Петыр смело ответил:

– Голову свою отдам, но веру не отдам!

Турки отрубили ему голову”.

(Из архивных материалов Ив. Коева. Рассказал дедушка Тодор Георгиев Ванчев, 78 лет, Батак, 20.ІІ.1952 г. – Цит. по сб. “Българско народно творчество в дванадесет тома”. Т. 11. “Български пистел”, С., 1963, с. 67-68.) [обратно]

106. Сведения, которые дает А. Горанов о мученичестве отца Нейчо Батакского дополнены статьей Б. Попова “Историческата църква в Батак”, отпечатанной в газете “Църковен вестник”, номер 19, 1-15 октября 2003 г. [обратно]

107. Уцелевшие после расправы в школе женщины потом рассказали сыну священномученика, что “башибузуки выкололи глаза его отца, отрубили ему руки и ноги и вынули его внутренности, убив также и учителя” (Мор. Ук. соч., с. 105). [обратно]

< >


На главную | Содержание


© 2001—2005. Православна беседа, русская версия. Перепечатка материалов разрешена при условии указания ссылки на автора, название и адрес сайта pravoslavie.domainbg.com/rus. Если Вы хотите получать известия о новых поступлениях на нашем сайте, напишите нам по адресу pravb(@)bulpost(.)net (вводя адрес удалите скобки), а в поле subject напишите SUBSCRIBE-RUS.