Документ обновлен:
2005-10-29 12:40

Инок Евтимий

По следам болгарских новомучеников.

Том І. Батакские новомученики


Батакские новомученики 1876 года

Мученики в Богдановом доме

Первое мая 1876 года – суббота – был днем, когда велась непрекращающаяся перестрелка с обеих сторон. Свыше четырех тысяч ружей непрестанно гремели над продолговатой деревенской котловиной. Деревня горела со всех сторон. Пожар сам распространялся все дальше.

Из всех сборных пунктов Богдановый дом был больше всех подвержен огню пожара. Он находился в нижнем конце деревни, на правом берегу реки и состоял из двух горниц и небольшого чердака, под которым находился подвал для домашнего скота. С восточной и южной стороны находился большой двор, простирающийся до садов и полей, засеянных льном, а с другой стороны дом очень близко примыкал к домам, сараям, курятникам и другим деревянным строениям.

Еще с первого дня туркам удалось войти в эту часть деревни, со стороны левого берега реки, где они подожгли все дома подряд. Вскоре огонь подполз и к правому берегу и быстро приближался к Богдановому дому, вызывая ужас и трепет у собравшихся в нем крестьян. Там находилось человек двести-триста – мужчины, женщины и дети. Оборону продолжали держать всего несколько человек – из окон горниц и подвала. Все остальные стояли как в забытьи, слово в каком-то полусонном состоянии, усугубленном изнуряющей духотой и тяжелым чувством обреченности. Женщины и дети своими жалостными голосами как будто еще больше усиливали отчаяние. Одни плакали о потерявшихся мужах, братьях, сестрах и детях, другие плакали о тех своих близких или чадах своих, которых держали в руках и которые напоминали им о тяжкой неизвестности смертного часа… Дети пищали, прося хлеба и воды, но ни того, ни другого нельзя было достать. Вообще по горницам, чердаку и подвалу, где стояло множество людей, носился приглушенный звук рыданий и стонов.

Утром на второй день месяца мая турки из д. Яни-Махалла, которые нападали на Богановый дом, отправили посланца с предложением к осажденным, чтобы они сдались, ибо и другие крестьяне – в церкви и Трендафиловом доме – якобы уже сдались. Они обещали, что не сделают им никакого зла. За этим посланцем явились знакомые жителям этой части Батака крестьяне из Яни-Махаллы, и, прятавшись поблизости меж соседними строениями, упрашивали их и увещевали сдать оружие им лично на сохранение и выйти тушить пожар. Запершие себя в Богдановом доме христиане поверили этим дружеским уверениям и решили сдать оружие. Некоторые из более отважных не соглашались с этим и настаивали стоять до последнего и умереть с оружием в руках, но их голос потонул в голосе множества, во вновь пробужденном желании женщин и девушек выйти на свежий воздух, вернуться к собственным очагам и попытаться уберечь их от разорительного пожара (73).

Собрали томящиеся в заключенном доме все оружие и на руках отнесли его в поля, засеянные льном, со стороны сгоревших чарков, где стояло множество башибузуков, и сдали его знакомым им туркам из Яни-Махаллы.

Тогда все башибузуки, занявшие нижнюю часть деревни и оба берега реки, спустились, осадили Богдановый дом, и началась потрясающая резня страдальцев.

Сначала они бросились как дикие звери на изнуренных и испуганных крестьян и крестьянок, и стали обыскивать их на наличие оружия, грабить их и убивать их самым мучительным образом без различия пола и возраста. Первыми “героями” в этом сердцераздирающем деянии отличились башибузуки из Яни-Махаллы, которые происходили из диких и кровожадных племен кирджалей и юруков. Наряду с грабежами, они стали различными мучениями пробовать насиловать испуганных женщин, но в этом начинании встретили такое отчаянное сопротивление, что во всей этой неравной борьбе ни одна скотская страсть не смогла получить удовлетворение. Вместо оружия, злосчастно обманутые батакские мужчины и женщины сопротивлялись ногтями и зубами, небольшими поленицами, медяной посудой, ножиками и другими предметами, которые можно было найти вокруг. Наряду с жертвами нападения кое-где падали мертвыми и нападающие. Отчаянные вопли, стенания и плач мучеников-крестьян заглушали дикие башибузукские крики. Кровь стала литься ручьем. Турки соревновались между собой в свирепости, соревновались, кто скорее и кто первым войдет к беззащитным жертвам, чтобы проливать христианскую кровь, издеваться над богоподобными человеческими созданиями, утолять свою фанатичную алчность и грабить потом добытое батакскими жителями!.. Кровь лилась и пачкала одежду убитых, что противоречило насущным интересам башибузуков, поэтому они задумали ввести в резню определенный порядок, чтобы провести основательный грабеж и уберечь от крови красивую и добротную одежду жертв, добровольно сдавших себя в их руки…

Резня и борьба в самом доме прекратились. Турки вывели всех мужчин, женщин и детей в поле перед самым Богдановом домом; мужчин и мальчиков старше двенадцати лет отделили в одну сторону, а женщин, девушек и детей – в другую, оцепив их со всех сторон направленными на них ружьями и ножами. Посередине поставили колоду и рядом с ней встал высокий, черный и страшный помак с засученными рукавами, перепоясанный красным передником, отобранным у какой-нибудь молодой женщины, с заткнутым за пояс полотенцем, чтобы стирать кровь, которая могла брызнуть на его лицо, в рубашке нараспашку, босой, в порванных потурях (мужские штаны из домотканой шерстяной ткани – Прим. пер.), с засученными штанинами, с завязанным на голове пестрым платком и с заткнутым за нее букетиком из базилика, отобранным опять у какой-нибудь девушки и с секирой в руке. Между ним и выведенными на заколение христианами стояли другие помаки тоже с засученными рукавами, с насупленными бровями и кровожадным взглядом, которые держались одной рукой за пистолеты, прикрепленные к широким кожаным поясам; по всему было видно, что они – предводители башибузукского сброда и уже готовы распоряжаться. Как только кончилось распределение жертв, эти руководители дали знак, чтобы прекратилось угрожающее рычание многочисленного сброда, и головорез, быстро повернувшись, лихо поклонился дружине. Потом исподлобья посмотрел грозно на ненавистных ему христиан, поднял топор над головой и со всей силой ударил ею по колоде. За этим ударом последовали дикая и мерзкая матерщина, угрожающий скрежет зубами и покачивание головой, сопровождаемое своеобразными башибузукскими поклонами с вознесением рук к аллаху…

Каждому стали понятны последующие действия…

Батакские жители стояли бледными, с осунувшмися лицами, с застывшей в жилах кровью, с благодушным, но мертвым выражением лица, со спокойным, но пустым взглядом… Удар палача по колоде отозвался в их сердцах, высушил их заплаканные глаза, сковал их дрожащие губы! Этот удар оторвал их души от земного – в одно мгновение стихли все детские рыдания и вопли, воцарились молчание и могильная тишина; этот удар мгновенно направил их мысли к небесам, к престолу Всемогущего и Всеутешающего Создателя!.. Как немощные люди, до этого мгновения они противились, их души метались в отчаянной жажде жизни. Их примирение с нависшей над ними смертью, с разлукой со здешним миром, которое приходит не без великой борьбы, взяло верх в их душах (74).

Звериное рычание опять началось с еще большей силой. К палачу и к колоде подвели одного голого жителя Батака, который сам положил голову на пень, обхватив его руками и прижав шею к стволу, чтобы отсечение совершилось сразу и наверняка. Батакские жители без различия пола и возраста, дети и взрослые, стар и млад, направили свои полные отчаянием взгляды на жертву в ожидании увидеть картину ожидающей их близкой участи…

Головорез поднял секиру и с диким ревом среди всеобщей басурманской брани изо всех сил обрушил ее на лежащего на колоде батакского жителя. Глухой удар разнесся во все стороны, но голова все еще держалась на теле… Секира вторично поднялась, красная кровь широкими полосами прорезала белую плоть и мученик слегка подвинулся – не для того, чтобы защититься или обороняться, не от страха, а чтобы лучше положить шею на колоде, дабы избегнуть возможной неудачи головореза… Последовал новый удар, уже не такой глухой и не такой ясный, и голова жертвы покатилась на расстояние двух шагов от колоды, а тело опустилось рядом с ней... Вот и вторая жертва… а немного спустя и вторая отсеченная голова! Вот и третий мученик и третья голова… Кровь потекла ручьем по земле! Под диким и злорадственным рычанием стоящих вокруг башибузуков смертоносные удары следовали непрерывно один за другим и открывали дверь вечности перед новыми мучениками-христианами!

Христовы агнцы, обреченные на заклание, стояли и с примирением ждали свою очередь… Никакого плача, никаких слез, никакого сожаления об ускользающей меж пальцев земной жизни, никаких волнений и страстей – ничего, ровно ничего не волновало и не беспокоило никого! Кое-где слышались лишь голосочки грудных младенцев, которые не могли ни понять, ни почувствовать страшные удары ожидающей их мученической смерти… Словно никто и не думал о жизни и как будто такие мысли представляли собой тяжелый грех перед горячей кровью мучеников, льющейся от колоды!

– От Стояна не потекла кровь… – говорили некоторые шепотом между собой, глядя робко на покатившуюся далеко от тела голову Стояна.

– А посмотри на Цветана! Какая кровь! Все лицо головореза обрызгала!..

– Пусть напьется человеческой крови! – дополняли другие.

– Пусть напьются человеческой крови! – повторяли окаменевшим сердцем обреченные мученики за веру и народ.

Отрубленные головы и отделенные от них тела скоро образовали огромные кучи вокруг плахи. Батакские жители сами относили в сторону своих мертвых братьев и сестер, чтобы очистить место и для себя. Отца, например, уже заклали, а сын торопливо раздевался, бросал одежду и деньги в страшные лица башибузуков и сам шел к палачу, брал голову отца, целовал ее несколько раз безмолвно и без слез, бросал ее на кучу из мученических голов, потом обнимал его мертвое кровавое тело, прижимал его в своих объятиях для последнего целования и последнего расставания, перетаскивал его в сторону на кучу мертвых тел и сам клал шею на колоду!.. Так делал и отец со своим закланным сыном, и брат со своим закланным братом, и родственник с родственником, и друг со своим другом, и вообще – мученик с мучеником-святым…

В это время зверские нравы мучителей разгорались все больше и больше. Хладнокровная готовность батакских жителей принять смерть, как и их безропотность воодушевляли “правоверных”. Восхищались они и своим собственным “геройством”, их трогала даже их собственная ругань, слова: “москов-гяур” (тур. – московский неверный – Прим. пер.)! Каждый считал себя обязанным заколоть по нескольку христиан; и каждый думал и верил, что чем больше и с большими зверствами прольет гяурской крови, тем несомненнее будет вознагражден в будущей жизни “великим пророком” райским садом, гуриями (75), пловом, чешмами, изливающими мед…

Кроме резни на плахе, началась и другая резня – повсюду, где стояли бледные батакские жители. Новые мученики – с отрубленными руками, ногами, носами, ушами, с разрубленными и окровавленными лицами, резанные-недорезанные – стали являться сами к головорезу или их волокли к нему... Сами мучители быстро меняли друг друга и играли своими жертвами, отрубая им разные части тела и, наконец, голову. Помаки, дегтярники и цыгане соревновались между собой, кто первый омочит свои ножи и ятаганы в гяурской крови, кто совершит более страшных и более чудовищных зверств! А вместе с ними явились и ревнители распространения “правой веры”.

– Если станешь турком, мы оставим тебя в живых – говорили они некоторым, пока раздевали их, чтобы принести их в жертву на общем жертвеннике.

На подобные предложения некоторые из батакских жителей, не говоря ничего, отвечали тем, что сами разрывали свою одежду и шли к плахе; другие – наверное, истерзанные до предела – вообще не понимали вопроса и стояли как обескровленные трупы; некоторые как будто соглашались молчаливым покачиванием головы, на которой сразу наматывали белый платок или кусок от какой-нибудь рубашки, не совершая над ними обычных в таких случаях церемоний, но в большинстве случаев таких людей тоже резали в последствии или сами “верокрестные”, или другие башибузуки, чтобы отнять у них новую одежду (76).

Были среди них и некие “великодушные” цыгане и дегтярники, которые забирали некоторых из мальчиков и, не считаясь с их желанием (77), отводили в сторону, чтобы увести их в рабство и продавать их как животных или заставить их вечно рабски трудиться в их кузницах или дегтярнях.

Вокруг плахи образовались высокие кучи из человеческих голов и человеческих тел. Тела, исполосованные кровавыми рубцами, придавали месту вид человеческой бойни с наваленным человеческим мясом… У окровавленных голов, набросанных одна на другую, глаза смотрели вверх из-под полузакрытых век – словно обращенные на веки вечные к небесам, к престолу Всевышнего с молитвенным ходатайством о себе, о своих и о других своих единоверных братьях!..

Пришлось принести еще две колоды, и христианская, болгарская бойня расширилась. Началась резня и женщин, девушек, старушек и детей. Сначала женщин отводили к плахе в одних рубашках, но потом, видя, что это приносит большой ущерб башибузукской голытьбе, мучители разорвали покрывало человеческого стыда и стали раздевать их догола, как и мужчин, и резать их как агнцев на плахе. И от этой картины еще страшнее разрывалось сердце.

Жительницы Батака показали ту же отвагу и в то же время – словно в забытьи – готовность умереть, как и мужчины. Только конкретные случаи мученичества были более разнообразными, жалостными и ужасающими (78). Ведут, например, мать к плахе, а дети бегут вокруг нее, пробираются меж головорезами, хватаются за ее тело и произносят лишь умилительное, трогательное и по-детски полное любви: мама!

– Мама! – повторяют бедные, посмотрев презрительно на ведущих ее мучителей и вонзают сострадательный взгляд, полный жалости и мольбой в сухие глаза мамы, от которой не получают ничего другого, кроме отчаянного и пустого взгляда…

– Мама! – роняют они вслед, обративши свой взор к держащим ее головорезам и прося милости и пощады; но мать уже кладут на плаху, палач быстро поднимает топор и под причитающим звуком их крика “мама!” обрушивает ее на шею их матери, чья голова с распущенными длинными волосами катится к их ногам – и словно последнее целование – обрызгивает их горячей материнской, невинно пролитой, мученической кровью!.. Детские губы мигом замирают, сладкое слово “мама” застревает в груди и они как окаменевшие застывают на своих местах, без слез глядя на отрубленную материнскую голову и ожидая свою очередь!..

Или:

Башибузуки берут из рук матери ее ребенка, отрубают ему голову, мать бросается в отчаянии на нее, берете ее, целует, впившись губами в истекающую детскую кровь, пока успеют и ее саму разрубить на части.

Или:

Мать прижимает в своих объятиях свое любимое чадо и не хочет расставаться с ним в последнюю минуту, не хочет оставить его в руках бессердечных зверочеловеков и не отступает, пока ее кровь не сольется воедино с кровью ее любимого чада…

На фоне этой изумительной и раздирающей сердце картины среди башибузуков находились и такие низкие натуры, у которых разгоралась скотская похоть и они пытались перед смертью насиловать молодых невест и девушек! Однако здесь ни одна жительница Батака не унизила себя. У плахи они ожидали последний удар нависшей секиры кротко как агнцы; но когда появлялась угроза их чести, они приходили в себя и как разъяренные львицы оборонялись от мучителей из последних сил, пока их не разрубали на куски…

Так всего за несколько часов резня в Богдановом доме кончилась. Не осталось ни одного живого человека, за исключением нескольких маленьких детей, которые были уведены в рабство с целью потурчить их. Вокруг плах вздымались горы человеческих голов и тел; на отдельном месте лежали женские и детские, и по всему ровному месту были разбросаны человеческие и детски тела и головы – все с полуоткрытыми и воздетыми к небу глазами!..

Отсюда сумел убежать, переодевшись в женскую одежду, лишь Колю Христосков Кривов, который спрятался в церкви, где потом его заклали.

Два месяца спустя известный корреспондент “Дейли-ньюз” Дж. А. Макгахан на этом месте со своего коня насчитывает до ста человеческих голов, а сам конь утопал в человеческих трупах и женских волосах…

Примечания

73. В этом обстоятельстве – сдача оружия – не только в отношении жителей Батака, но и многих других болгар-христиан, пострадавших в 1876 г. от мусульман, мы можем увидеть и Божию милость к этим страдальцам; иначе они умерли бы как повстанцы с оружием в руках, а теперь они сподобились участи Христовых агнцев, обреченных на закл а ние и попавших в руки врагов Христовой веры! [обратно]

74. Сознательно или нет, здесь А. Горанов раскрывает нам одну чрезвычайно важную подробность батакского мученичества – до последнего батакские жители люто страдали от предсмертной боли, страха и ужаса; однако в одно мгновение все они были осенены глубочайшим миром. Это произошло и в Богдановом доме, и в церкви, где страдания были еще более продолжительными и жестокими, в резне на улицах и на мосту. Доказательством тому, что это не было примирение изнуренного и отчаявшегося до конца неверующего народа, служит факт яростного сопротивления жительниц Батака против посягательств на само е дорого е для них – их девичья и женская честь – как раз перед самой смертью, а также и добровольное решение матерей повести своих детей к плахе, лишь бы их малютки не попали в руки мусульман, что предрешило бы их участь вероотступников. Мы верим, что именно наш Спаситель, Который заботливо смотрит на каждое Свое чадо и до последнего не перестает у с траивать его спасение, в это судьбоносное мгновение исполнил их души Своим несказанным миром, дабы они могли претерпеть эти страшные мучения и боль благодушно, с терпеливым упованием в Его вековечную милость. Дальше в нашем повествовании описано как отцы с отрубленными конечностями держали своих сыновей, не ощущая боли. Из житий древних мучеников мы знаем, что Бог облегчал тяжкие страдания Своих рабов, когда боль становилось настолько лютой, что существовала опасность для их душ ослабеть в твердости и они могли отступиться от исповедания веры. [обратно]

75. Гурии (от араб. хур – черноглазые) – девушки, которые согласно Корану доставляют наслаждение магометанским праведникам в раю. [обратно]

76. Такое “обращение” к исламу – не столько в качестве исповедания, сколько в качестве обычного издевательства со стороны мучителей – не упоминается в других источниках. Так, например, уцелевшие женщины из Батака свидетельствуют, что никто из их убитых мужей не принял мусульманство добровольно, и именно по этой причине они были закланы “как святые мученики”! В книге Трендафила Керелова, правнука великомученика дедушки Трендафила, “Батак глава не скланя” (“Батак главу не преклоняет”), С., 1966, которая, согласно словам автора, основывается на устном предании об этих событиях, сохраненном очевидцами и переданном ими своим потомкам, мы находим интересные подробности в связи с этой резней. Там тоже ничего не упоминается о таких потурчиваниях кроме как о нескольких уцелевших детей: “В живых (после резни в Богдановом доме – Прим. ред.) осталось всего пять или шесть детей. Несколько жителей из Яни-Махаллы отделили их в сторону, обмотали их головы платками как знак того, что они приняли ислам, и отвели их в Яни-Махаллу. Об этом сохранился душераздирающий рассказ. Поведал о сем дедушка Георгий Тошков:

“Нас было пятеро братьев. Самому старшему было 12 лет. Я шел за ним. Когда началась резня, мама сказала нам лечь ничком на землю и закрыть глаза руками, чтобы мы ничего не видели. Дальше мы не знаем, что происходило и сколько времени мы провели в этом положении. Через день или два я очнулся в руках жителя Яни-Махаллы Севди Пехливан. Он пришел во второй раз грабить мертвых: вырыл меня из-под трупов, чтобы снять с меня одежду, а я пришел в сознание. Своей жизни я обязан двум комплектам одежды, которые надела на меня мама, ибо мы готовились бежать. Я лежал, согнувшись, так что одежда покрывала мою шею. Ятаган разрезал одежду, но шею лишь неглубоко прорезал. Убийца ударил меня и по голове, но нож сорвался, и удар не был смертоносным. Так как я был весь в крови, Севди Пехливан приказал мне пойти на реку умыться. Когда я вернулся, он спросил меня:

– Если ты увидишь своего отца, узнаешь его?

– Да – ответил я.

– Я твой отец?

– Не ты! – ответил я.

Тогда он выругался и поднял нож, чтобы зарезать меня. Я поспешно сказал:

– Ты мой отец.

Он спрятал свой ятаган и взял меня с собой в Яни-махаллу, где я увидел еще трех или четырех детей из Батака…”” (с. 107-108). О подобном случае упоминает и писатель Иван Вазов в своих путевых заметках “В недрата на Родопите” (“В недрах Родоп”): “– А вы как уцелели? – спросил я у трактирщика. – Я был ребенком, мне намотали на голову чалму и отвели меня в Баню (город … – Прим. пер.). А потом, когда об этом узнали консулы, вызволили меня оттуда…” (Избрани произведения. Т. ІV. С., 1950 , с. 219). [обратно]

77. Наверное они тоже предпочитали смерть потурчиванию и рабству среди чужих. [обратно]

78. Обратим внимание на христианскую твердость этих матерей! Вот что рассказывает об их подвиге Тр. Керелов в своей книге: “Чтобы быстрее все кончилось, принесли еще две колоды. Головорезы меняли друг друга. Время от времени кто-нибудь из башибузуков вырывал из рук матери малыша и, если тот называл его “бубой” (отцом), он оставлял его в живых. Многие из матерей, видя, что их дети станут иноверцами, бросались в отчаянии, вырывали обратно своих чад и сами отводили их к плахе. Потом и они сами преклоняли голову под смертоносным ударом” (ук. соч., с. 107). Здесь невольно приходит на ум народная песня, в которой поется о том, как турок увещевает плененную молодицу бросить своего мужского чада, на что она отвечает: “Эх, ты турок! Эх, ты, иноверец! Голову свою отдаю, но дитя свое не отдам !” (см. в Приложении ІІ, “С душой разлучаемся, но веру свою не отдаем”. Народные песни о болгар – мучениках за веру и народ.) [обратно]

< >


На главную | Содержание


© 2001—2005. Православна беседа, русская версия. Перепечатка материалов разрешена при условии указания ссылки на автора, название и адрес сайта pravoslavie.domainbg.com/rus. Если Вы хотите получать известия о новых поступлениях на нашем сайте, напишите нам по адресу pravb(@)bulpost(.)net (вводя адрес удалите скобки), а в поле subject напишите SUBSCRIBE-RUS.