Житие и заветы святого новомученика

священника Василия Соколова


Мая 20 (2 июня)

       Василий Александрович Соколов родился в 1876 году в Московской губернии в селе неподалеку от Троице-Сергиевой Лавры. По окончании семинарии и Московской Духовной академии Василий Александрович женился и был рукоположен в сан священника ко храму села Пустого Владимирской губернии. Далее расскажем словами его самого.

«Хорошо жилось батюшке о. Василию, священнику села Пустого Владимирской епархии, так хорошо жилось, что лучше и быть не надо, как сам он говаривал. Первое дело, благословил его Господь счастливым супружеством. Второе же дело, благословил Бог о. Василия служебными успехами и материальным достатком. Немного послужил во иереях о. Василий в своем маленьком приходе, но многого достиг он. Довольные прихожане говорили: «И нет-то лучше нашего батюшки; что проповеди скажет, что порядки ведет, да по всему!» Храм Божий при неусыпных заботах хозяина-батюшки содержался всегда в подобающем благолепии и беспрерывно поновлялся и благоукрашался.
       Не обидел Господь счастливых супругов и потомством, и даже более чем не обидел. В двенадцать лет они имели шестерых детей, все малышей, от десяти лет и ниже. Детки росли здоровые, хорошие, радуя и утешая своих родителей, души в них не чаявших. Понятно, что много и забот, и хлопот задавали дети батюшке с матушкой, но последние не унывали и не роптали на свою долю. Подбодряя и подзадоривая один другого в трудах, они не щадили ни сил, ни здоровья, лишь бы детки были во всех отношениях довольны и исправны. «Пожили для себя, теперь уж надо жить для детей, им расти, нам малиться, такой закон в мире», рассуждали они между собой.
       Быстро и незаметно, как вода в широкой многоводной реке, текла их жизнь по заведенной колее житейской суеты, тревог и забот, в постоянной смене радостей и печалей по поводу разных успехов и прибытков и неудач с ущербами. Сознавал о. Василий, что не может так гладко жизнь идти. Это не натурально, думал он. Сказано: «в мире скорбни будете», и не даром, конечно, сказано. Не миновать скорбей, как спокойному морю не миновать бури. Опасна и страшна буря после долгого благоприятного затишья. Тяжки и скорби для непривычных к ним, особенно после долгой безмятежно-счастливой жизни. Хоть бы крест какой послал нам Господь на испытание, втайне молился батюшка, не очень бы тяжелый, а чтобы не забывались мы, помнили о земном уделе человеческом.
       Осень двенадцатого года священнослужения о. Василия выдалась весьма благоприятная, такая, про которую обыкновенно выражаются: «и старики не запомнят». Сухо, ведренно, для осени даже неестественно тепло. Словом, благодать Божия. Но в доме о. Василия все были настроены далеко не на веселый лад. Куда тут?! Слезы у всех стояли уж в глазах, готовые политься при первом позыве. Дело в том, что сам домохозяин «ни с того, ни с сего», как объясняли, заболел тифом, такой болезнью, с которой шутки плохи: как раз свалит и в гроб уложит, да долго и маяться человека не заставит. Конечно, это в доме хорошо понимали, тем более что и местный врач не скрывал серьезности положения больного. Расчеты на организм о. Василия были сомнительны. Потому и обратились все с сердечной мольбой к Господу, да воздвигнет силою Своею больного со смертного одра. Молились прихожане о своем болящем отце духовном, искренно прося избавления от смертной опасности: ярко сказалась окрепшая уже привязанность пасомых к своему душепастырю. Молились крепко многочисленные родственники о. Василия, сочувствуя всем сердцем трудному его положению и положению его семьи и внутренне содрогаясь при мысли о печальном конце болезни. Молились дети-малыши за своего любимого папу, выстроившись перед божницей и преусердно кланяясь в землю.
       Но тяжелее всех пришлось матушке Иларии. Не жалость, а ужас какой-то охватил и сжал ее сердце как тисками. Нет и слез, и молитва не идет на ум, не находит она ни в чем облегчения, успокоения.
       — Господи, да что же это будет с нами, — в отчаянии говорила матушка о. Василию. — Хоть бы маленько пожалел ты меня и детей. Смотри-ка, ведь мы, как мухи осенние, бродим по дому.
       — Что же я поделаю, — отвечал батюшка. — Видно, того стоим, того заслужили, чтобы страдать. Может, и умереть придется, не скрою: мне очень трудно.
       — Зачем же ты думаешь о смерти? Ты думай о жизни, — попробовала вдохновить матушка мужа. — Кто же растить, кормить детей будет? Что я одна с ними поделаю!
       — А ты погоди еще сокрушаться раньше времени. Вот умру, так наплачешься, нагорюешься. Кому-нибудь да надо начало делать, не сговоришься умереть в один час. А жить-то как без меня? Проживешь, Бог даст: станешь просвирней здесь, ну и прокормишься.
       — Бог с тобой, что ты это говоришь.
       Больше и духу не хватило разговаривать с больным у матушки. Не вышла, а выбежала она от больного и залилась горючими, неутешными слезами.
       Но вдруг среди самого плача матушку осенила какая-то мысль, точно пришло ей на ум верное средство помочь беде своей. Она направилась к божнице, склонилась там на колена пред образами и стала горячо, горячо молиться. Не обыкновенными, заученными молитвами молилась она, она сама слагала свою скорбную молитву, как умела.
       «Господи, подними же его, — говорила она, — даруй ему исцеление. Знаю, что я не стою Твоей милости, не заслужила ее. Помоги мне по милосердию Своему, по человеколюбию. Ты, Господи, видишь мою беспомощность, знаешь лучше меня горе мое и нужду мою. Не оставь меня горькой вдовой, а детей сиротами. Что с ними буду делать я? Куда денусь, чем пропитаю и как устрою? Неужели для того Ты дал нам детей, чтобы они век свой плакались на нищету и попрекали нас, родителей? Сохрани же для блага их жизнь отца-кормильца. И если уж нужно по правосудию Твоему кого-нибудь из нас взять отсюда, то возьми меня. Возьми меня за него, Господи! И я умру с радостью, умру спокойная, что не без хлеба, не без призора остались дети мои. Матерь Божия, Святая Заступница! Принеси за меня Свою матернюю молитву к Сыну Своему, чтобы внял Он гласу моления моего!»
       Глубокие воздыхания, прерываемые несдерживаемыми рыданиями, дошли до слуха больного.
       — Что ты там делаешь? — спросил он.
       — Молюсь, — отвечала матушка. — Одно, видишь сам, осталось — молиться. Не на кого надеяться больше, а Бог все может. Я, знаешь ли что, просила у Господа, чтобы уж лучше мне умереть, чем тебе. Ведь, не правда ли, так лучше будет?
       — Напрасно ты об этом просила. Сказано: не искушай. И просила да не получишь, если не изволит Господь: Он и без нас хорошо видит и знает, что сделать с нами и нужно нам.
       — Я вот потому и просила, — возражала матушка, — что ведь, без сомнения, для детей будет лучше тебе остаться, а мне умереть. Не так ли?
       — Не так, не так, — нетерпеливо заговорил батюшка. — Оставь и думать об этом. Что мне, что тебе умирать — одинаково плохо и не время. Но это по-нашему, а пo-Божьи, это, может быть, и есть самое лучшее для нас и для наших детей.
       Господу Богу угодно было внять неотступному молению о болящем иерее Василии. Благополучно миновал кризис болезни, и с начала октября ясно обнаружился поворот на выздоровление. Силы восстанавливались, больной быстро поправлялся. Матушка Илария ног не чуяла под собой от охвативших ее радостных чувств по случаю избавления от грозившей опасности. «Не выздоровел, а воскрес мой отец Василий, — весело хвалилась она всем, — не знаю, как и Бога благодарить за это». Снова водворился в доме прежний порядок вседневной трудовой жизни.
       Прошел год, и опять наступила осень. Но какою противоположностью была она предыдущей! Как бы нарочно, для более резкого контраста, в этой осени соединились все невзгоды и неприятности, свойственные этому времени. У о. Василия заболела не на шутку жена его, матушка Илария, заболела как-то неожиданно, сперва не шибко, а там и совсем слегла. Больная больна была телом, но духом бодра, и этой бодростью вселяла в окружающих надежду, что вот скоро поправится и поднимется. Но надежды все не сбывались. Наоборот, болезненные приступы стали тяжелее. Матушка причастилась и настойчиво, слезно просила мужа пособоровать ее.
       — Что ты боишься, — уговаривала она мужа, — точно ты не священник, не знаешь, для чего установлено это таинство. Видишь ведь, лекарства не действуют. Может, Господь нарочно указывает нам, что только у Него есть всем исцеление. Ты сам знаешь примеры, что после соборования выздоравливали чуть не безнадежные больные. Да если не выздоровлю, наконец, то опять-таки мне на пользу послужит это таинство при переходе в вечную жизнь. А ты исполни уж, мой друг, эту просьбу мою; больше-то ведь мне ничего и не надо.
       — Ах, если бы ты заглянула мне в сердце, как оно мучительно больно сжимается только от этих слов твоих, так пощадила бы ты меня. Лучше не терзай уж, я сделаю по-твоему, как-нибудь, может, и вынесу эту пытку. Вынес бы и не это, лишь бы дал тебе Бог здоровье. Ах, мама, мама! Какую ты скорбь всем нам задала. Ума я не приложу, что и делать теперь.
       — Долг платежом красен, батюшка, — был ему ответ. — Ты мне летось в эту пору еще тяжелее пытку устроил. Да ведь вот вынесла я, выжила. Бог поможет, и ты снесешь. К тому же пока, словно, и тяжелого ничего нет. Вот как умру, ну тогда, правда, что нелегко тебе достанется... Да и то забудется, залечится, — прибавила, подумав, матушка.
       — Погляжу я, как ты это равнодушно говоришь, точно шутишь. Вон, и улыбнуться еще силишься. Ну, мне не до того. И не о себе, главное, тужу я, детей вот больше жаль, плохо им без тебя.
       — А я так, напротив, о детях меньше думаю, чем о тебе, тебя больше жаль, чем их. Что дети? Они теперь еще мало понимают мое значение вырастут, Бог даст, и не увидишь как. Они же будут тебе и утешением: станешь их любить, заботиться о них, учить их, устраивать, так время и пройдет незаметно.
       После соборования больная, действительно, почувствовала себя значительно лучше, к общему удовольствию всех.
       — Вот теперь мне совсем хорошо, и нигде у меня не болит, право, только силы нет.
       На другой день после соборования прибыл врач из уездного города, приглашенный о. Василием на консультацию с местным врачом. Справедливость требовала сказать настоящий диагноз болезни без всяких прикрас. «У Вашей жены, батюшка, мы с товарищем нашли болезнь печени, все другие ревматические явления происходят от этой главной болезни. Лечить ее мы, признаться Вам, затрудняемся. Так мы решили предложить Вам немедленно поехать в клинику для совета с более нас сведущими медиками»
       Как громом поразило о. Василия это заключение врачей, совсем нежданное-негаданное. А больная уже звала к себе мужа, желая скорее знать решение врачей.
       — Ну, что врачи говорят? — встретила она его, пытливо глядя в лицо.
       — Плохо, видно, дело, не скрывай, вижу по лицу, что плохо.
       — Вот и не угадала, — ответил о. Василий, переламывая себя, насколько смог — Правда, немного хорошего насулили, но и худого не напророчили. Говорят вообще, что болезнь упорная и затяжная. Между прочим, настойчиво предлагают поехать в Москву в клинику. Уж я не знаю, что ты на это мне скажешь.
       — Сдается мне, что доктора только пугать тебя не хотели из жалости, надежды чтобы не отнять, а уверились вполне, что моя песня допета.
       — Господи! Вот опять ты в мрачные мысли вдаешься. Где же у тебя вера-то, надежда-то на Бога? Неужели так и покинет нас Господь? И то ты подумай: разве тебе не грех будет отказаться от средств к излечению и подвергнуть себя опасности умереть? Мать детей ведь ты! Хоть их пожалей, побереги себя.
       — Ну, как хочешь, — заключила матушка. — Коли ты надумал, так поедем в Москву. Только и не знаю, как я доеду туда... Добившись этого, хотя и неохотного, согласия на поездку, о. Василий сейчас же и стал собираться в дорогу. Сборы были недолги. Перед отъездом больная мать настояла на том, чтобы благословить детей, как ни отговаривал ее от этой тяжелой сцены батюшка. «Не мешает на всякий случай», — твердила она свое — Будьте умны, детки, да всех слушайтесь, папу любите, меня не за бывайте, — наставительно говорила она детям, целуя их и крестя святой иконой.
       В клинике, куда приехал о. Василий, его встретили сочувственно и благожелательно. Около больной его жены тотчас же собралась толпа студентов во главе с медиками-доцентами. Пошли торопливые расспросы, осмотры, выслушивания. Пришел и сам профессор, посмотрел, послушал, покачал головой и сказал батюшке, отведя его в сторонку:
       — Тяжкое заболевание, батюшка, у вашей жены, может быть, рак, может, и другое что, но только едва ли излечимое. Думается, напрасно вы и ее и себя мучили приездом сюда. Впрочем, духом-то не падайте. Мы еще поглядим. Дай Бог, если бы иначе оказалось.
       Прав был профессор в своих догадках. Совет клинических докторов констатировал рак печени у больной, о чем на третий день и было объявлено о. Василию.
       — Ничем мы не можем помочь вашей супруге, примиритесь со своим положением. Рак неизлечим, оперировать в печени нельзя. Исход один — смерть.
       Помолившись у московских святынь в Успенском и Покровском соборах, в часовнях Иверской и Пантелеимоновской, о. Василий тронулся в обратный путь.
       «Да будет воля Твоя, Господи, да будет воля Твоя!» — мысленно твердил батюшка, со страданием смотря на любимую жену, которая лежала перед ним как прекрасный, но увядший, побитый осенним морозом цветок. «Только не лиши меня, Господи, Своей последней милости и помощи — довезти ее живою домой, избавь от терзания видеть умирающей в дороге».
       И Господь, богатый милостью, сотворил по прошению о. Василия. Без особых приключений, даже без больших трудностей добрался он домой в свое село. Не о таком возвращении думал батюшка неделю тому назад, выезжая с больной из села. Мечтал привезти ее здоровой, смеющейся, радостной, способной с возобновленными силами служить семье и править домом. И вот, вместо того он должен на руках внести ее, почти бесчувственную и бессознательную в дом при громком плаче встречающих детей, при всхлипываниях и причитаниях сбежавшихся поглядеть соседей-прихожан.
        Праздник Покрова Пресвятой Богородицы. Торжественно справляется служба Божия в храме села Пустого при множестве молящихся. И видят и слышат прихожане, что больно невесел их батюшка, отец духовный, глубокой печалью омрачено его лицо, дрожит, замирает, прерывается то и дело его обычно звучный голос, и поневоле все настраиваются на непраздничный лад. Вот всколыхнулась было вся церковь, двинулась вперед к солее, чтобы послушать обычное поучение своего пастыря. Но что это? Обернулся было уже и пастырь по направлению к поставляемому аналою, и вдруг снова вернулся к святому престолу. Подавленный вздох всей церкви и глухие слова: «О Господи!» сами собою говорили, что причина лишения паствы слова назидания вполне ею понята и не будет поставлена а укор пастырю. Помолившись, все разошлись по домам. Только о. Василий долго еще не выходил из храма в тот день. В молитве перед Божиим престолом он искал утешения своему смятенному сердцу. В молитве к Богу, как томимый жаждою в ключевой воде, искал он утоления своим горестям, которые теснили душу. Он сознавал, что только тем и можно облегчить свое тяжелое иго — искренно, усердно молиться и с детскою доверчивостью предать себя всеблагой воле Божией, помощи и заступлению святых угодников. Все земные доступные средства к отвращению нависшей беды были исчерпаны. Горькое вдовство для себя и тяжелое сиротство для детей предстояло неминуемо и в самом, очевидно, близком будущем.
       На другой день Покрова к о. Василию приехали тесть с тещею, приехала также сестра его.
       — Да, — рассуждали у постели больной ее родители, — видимое дело, что развязка близка. Нечему жить. Вся высохла, куда что девалось, только что дышит и то еле-еле. И отчего этот рак у нее завязался, странное дело. Разве уж не от прошлогоднего ли ее горевания во время вашей болезни он привязался к ней?
       — Все может быть, конечно, — отвечал о. Василий. — Это я и сам хорошо помню, каких мучений стоила ей моя болезнь. Чего уж? Молилась Господу, чтобы взял ее к Себе за меня. Ведь только крайнее отчаяние, руководимое самоотверженной любовью, могло подвинуть на такую молитву и просьбу. И что удивительно: то было 2 октября, в нынешний, значит, день. Неужели же Господь и судит быть по ее прошению и возьмет ее к Себе? Тогда все станет понятно: это перст Божий, это она умолила и за меня свою жизнь положила.
       Вечером в тот же день не стало матушки Иларии: отошла с миром ко Господу. Лишился о. Василий горячо любимой жены, семья — заботливой матери, родные — радушной, ласковой хозяйки, а прихожане, особенно женщины, услужливой, приветливой матушки. Потеря была велика равно для всех.
       Много народа собрало погребение матушки Иларии, несмотря на то, что день был будний. Всем непритворно жаль было, что так рано угасла столь нужная жизнь, жаль было оставшихся детей-сирот, из которых половина не понимала значения понесенной утраты, жаль было и батюшку о. Василия, овдовевшего в такие еще молодые годы, жаль было разрушения всего семейного счастья и благополучия этого дома, на который многие указывали как на достойный подражания пример.
       «Воля Божия, воля Божия, перст Божий», мысленно твердил батюшка, возвращаясь последним домой от свежей могилы. «Вот если бы и мне теперь лечь рядом с почившей, не надо бы мне другого утешения. Только дети, вот дети...» А дети тут как тут, уже вились около него, хватали его за беспомощно повисшие руки, путались в раздуваемых ветром полах рясы, попадали под ноги, стараясь заглянуть ему в глаза и чувствуя своим маленьким сердечком, что не осталось у них, кроме отца, другого близкого, родного человека, что он теперь должен им заменить и мать, и всё. Взглянул он на них, на этих сироток своих, и горько-горько заплакал».
       Вскоре после смерти жены о. Василия перевели в Москву в храм Николы Явленного в Серебряном переулке, рядом с Арбатом. Трое детей умерли, остались две дочери и сын Борис. Он окончил Московскую Духовную академию, но священником не стал, началась Первая мировая война, и он ушел на фронт.
       В 1922 году советские власти, используя голод в Поволжье, начали гонение на Православную Церковь. Повсюду рассылались агенты ГПУ, которые вызывали на разговоры по поводу изъятия церковных ценностей случайных людей, прохожих, попутчиков в поездах, и часто при неблагоприятных, с точки зрения агента, ответах человека арестовывали. Агенты ГПУ, усиливая свою деятельность в храмах, старались прослушивать все проповеди. Что не понимали сами, о том спрашивали прихожан и на основании их ответов составляли свои донесения. Донесения эти зачастую совершенно не соответствовали действительности, но раз попав в 6-ой секретный отдел ГПУ, они уже не подвергались сомнению и не проверялись.
       4 марта священник церкви Иоанна Воина Христофор Надеждин, объясняя значение наступающего воскресения — Недели торжества Православия — сказал, что «непослушание Церкви приводит к бедствию и гневу Бога, что и наблюдается в современной жизни... народ так погряз в грехах, что на него справедливо грядет Суд Божий в виде предполагаемого изъятия церковных вещей и в том, что эти вещи могут не попасть в руки голодающих...» Агент сыска записал это по-своему.
       Когда комиссия по изъятию церковных ценностей пришла в храм Николы Явленного, о. Василий Соколов просил не изымать предметов необходимейших в богослужении, отсутствие которых создаст трудности при причащении. Комиссия ему в этом категорически отказала. Чувство горечи и скорби овладело сердцем священника. Мы «не должны скорбеть... о материальной потере, — сказал он в проповеди, — тем более, что вещи предназначены на нужды голодающих. Но прихожане не могут не скорбеть о том, что изъятые церковные сосуды могут быть превращены в предметы домашнего обихода... Положение верующих ныне подобно положению в Вавилонском плену. Иудеи обращались к Богу в надежде, что Он накажет тех, кто их пленил, за причиненное им зло, и прихожане могут надеяться, что Бог, попустивший изъятие церковных ценностей из храма, если таковые будут употреблены во зло, так же воздаст тем, кто это сделал».
       Агент плохо расслышал проповедь и для уточнения обратился к протодиакону храма. Тот, не придавая этому большого значения, свободно передал содержание проповеди, которую агент записал в виде, необходимом ему для выполнения задания. Отец Василий был арестован. Всего было арестовано и привлечено к суду пятьдесят четыре человека, в том числе священники Христофор Надеждин, Александр Заозерский, иеромонах Ма-карий Телегин и мирянин Сергий Тихомиров.
       Отца Василия обвиняли в том, что он 7 апреля сказал в храме «проповедь об изъятии церковных ценностей... Назвал... изъятие грабежом, а комиссию — бандитами. В конце своей проповеди, сравнивая положение верующих в данный момент с положением иудеев в плену Вавилонском... призывал население обратиться с молитвою к Богу и просить Его смести с лица земли тех, кто совершил изъятие, как некогда Бог смел за то же самое Вавилон... и это выразилось в произнесенных им словах псалма «на реках Вавилонских» ...дщи вавилоня окаянная, блажен иже имет и разбиет младенцы твоя о камень».
       Благочинного Пречистенского Сорока настоятеля храма Параскевы в Охотном ряду Александра Заозерского обвиняли в том, что, «получив послание патриарха Тихона, распространил его по церквям... Ознакомив прихожан с воззванием патриарха Тихона и постановлением ВЦИК, сделал доклад по вопросу об изъятии ценностей, после которого собрание высказалось в пользу изъятия ценностей».
       Благочинный Замоскворецкого Сорока настоятель храма Иоанна Воина Христофор Надеждин, обвинялся в том, что, «получив воззвание патриарха Тихона, распространил его по церквям... произнес проповедь на тему «гибнущая, могущественная когда-то Держава Российская...» 13 марта... в... церкви во время богослужения познакомил прихожан с воззванием патриарха Тихона».
       Иеромонах Макарий Телегин обвинялся в том, что при изъятии церковных ценностей из домового храма патриаршего подворья он «в присутствии толпы назвал комиссию по изъятию грабителями и насильниками».
       Мирянин Сергий Тихомиров... «5 апреля... во время изъятия церковных ценностей в храме Богоявления в Драгомилове вокруг храма собралась толпа, которая стала оказывать сопротивление комиссии по изъятию и пыталась ворваться в храм, охраняемый... красноармейцами. Произведенный охраной залп в воздух не разогнал толпы... Прибывшая на место происшествия кавалерия разогнала толпу. Тяжело ранеными и избитыми оказались несколько красноармейцев... Наиболее активное участие принимали в агитации и избиении красноармейцев: Тихомиров...»
       Кроме того, благочинные московских храмов обвинялись в хранении обращения «К православному населению города Москвы» и обращения во ВЦИК, которое подписали сотни православных людей.
       С 26 апреля по 8 мая в Московском Революционном Трибунале проходил суд. Обвиняемые держались мужественно и с достоинством. Многократно судьи пытались их соблазнить облегчением участи в обмен на показания против других, но они не соглашались.
       Священник Александр Заозерский виновным себя в контрреволюционной агитации против изъятия церковных ценностей не признал. Сказал только, что читал в храме послание Патриарха Тихона. Но через кого получил текст послания и текст протеста во ВЦИК, назвать отказался: «...ко мне пришел незнакомый гражданин и принес несколько экземпляров воззвания Патриарха Тихона и текстов протеста, то число, которого хватало на все церкви моего благочиния. Все воззвания Патриарха и текст протеста я разослал по церквям по долгу своей службы, подчиняясь распоряжению высших церковных властей».
       Не признал себя виновным и отказался назвать, через кого получил послание Патриарха Тихона, и священник Христофор Надеждин: «...ко мне пришел незнакомый мне молодой человек и принес несколько экземпляров воззвания Патриарха Тихона, которые я и разослал по церквям; позднее этот же молодой человек принес два экземпляра протеста во ВЦИК».
       Отца Макария Телегина судьи спрашивали о его убеждениях.
       — Я по убеждениям монархист, — отвечал он.
       — Как же вы монархист, когда монарха нет? Ведь апостол Павел говорит: повинуйтесь существующей власти.
       — Я и повинуюсь: живу тихо, смирно, как все смертные, власти не касаюсь.
       — Где вы служите?
       — Был штатным священником Первой Донской казачьей бригады. Теперь служу в домовой церкви патриаршего подворья.
       — Это вы там оскорбили комиссию?
       — Да, я назвал членов ее грабителями и насильниками. Я служитель престола и мне очень тяжело, когда отбирают священные предметы.
       С бесстрашием и открытостью держался на суде священник о. Василий Соколов. Из тюрьмы он писал своим кровным и духовным детям:

       «Мои милые дети и все меня любящие! Ваше участие в снабжении меня разными разностями глубоко меня волнует. Я вижу и чувствую Ваши горящие любовью сердца. Но воздержитесь немного и не тратьтесь на присылку таких дорогих вещей, как апельсины. До апельсинов ли нам заключенным! Я преклоняюсь пред Вашей любовью и молю Бога воздать Вам за все небесной милостью!

 Любящий Вас глубоко, глубоко прот. В. Соколов

Всем любящим меня и моим духовным детям!

       От всей души благодарю Вас за сочувствие, которое проявляется ко мне в моем бедственном состоянии. Вашими молитвами и Вашей любовью да облегчит Господь готовящуюся мне участь! Дай Бог и Вам всем терпение в перенесении посланной Вам скорби! Конечно, это большая скорбь для Вас видеть обоих пастырей Ваших на скамье подсудимых. Не теряйте надежды. По скорби дней сих подаст Вам Господь и радость, какую никто не похитит у Вас.
Мир всем Вам! Благослови Вас Боже! Прот. В. Соколов».

        8 мая 1922 года был зачитан приговор Трибунала: «Принимая во внимание, что обвиняемые, в отношении которых доказана контр-революци-онная деятельность, воспользовавшись наиболее тяжелым моментом жизни народа, когда миллионы крестьян вымирают от голода, Заозерский... Соколов... Телегин... Тихомиров... не принесли раскаяния в совершенных ими преступлениях... таким образом они обнаружили величайшую преступность своей воли, Трибунал приговорил: Заозерского Александра Николаевича, 42 лет... Надеждина Христофора Алексеевича, 56 лет... Соколова Василия Ивановича (1), 46 лет, Телегина Макария Николаевича, 46 лет... Тихомирова Сергея Федоровича, 57 лет... подвергнуть высшей мере наказания — расстрелять» (2).
       Обновленческий епископ Антонин (Грановский) подал заявление во ВЦИК Калинину с просьбой о помиловании приговоренных к расстрелу. На заседании Политбюро 11 мая (3) слушали предложение Каменева утвердить приговор Московского Трибунала, но в связи с поданным Калинину прошением Антонина, решили «приведение в исполнение приговора приостановить. Поручить т. Троцкому к вечеру 12.V. ориентироваться и внести письменное предложение в Политбюро».
       14 мая Бек, Красиков и Уншлихт представили Троцкому свое заключение по процессу, предлагая немедленно расстрелять пятерых обвиняемых. 18 мая на заседании Политбюро (4) слушали заключение Троцкого по приговору по делу об изъятии церковных ценностей в Москве: «Относительно нижеперечисленных лиц необходимо прийти к заключению, что по обстоятельствам дела и по характеру их личности не имеется данных, могущих повлиять в сторону смягчения приговора Московского Трибунала:
       1) Надеждин Христофор, кроме непосредственного участия... (5) совместно с другими благочинными определенно и сознательно... под религиозным флагом активно призывал... произносил проповеди...
       2) Соколов Василий, не будучи даже благочинным, тем не менее самым активным и сознательным образом вел прямую... агитацию в храме, употреблял весь религиозный аппарат доводов...
       3) Телегин Макарий, как активный непримиримый враг... ярый монархист... подтвердивший свою непримиримость на суде.
       4) Тихомиров Сергей, активный черносотенец, непосредственно принимавший участие... подбивавший к тому же и толпу...
       5) Заозерский Александр, как обнаруживший в своей деятельности, так и на самом суде, наибольшую из всех сознательность и непримиримость... являющийся идеологом... духовенства.
       При исключении из списка 11 осужденных к высшей мере наказания остальных 6-ти лиц, комиссия (6) руководствовалась исключительно соображениями о возможности с наименьшим ущербом для существа приговора, справедливого ко всем 11-ти, пойти максимально навстречу ходатайству прогрессивного духовенства».
Политбюро утвердило предложение Троцкого — расстрелять. Приговоренным не сразу было объявлено, что смертный приговор утвержден, но сердце о. Василия уже предчувствовало исход. Уснул он только под утро. И потянулись один за другим дни и ночи в камере смертников — от приговора до мученической кончины. Из тюрьмы он писал своим кровным и духовным детям (7).

Духовные заветы. Последние письма священномученика Василия из тюрьмы

Эти письма писались на протяжении двух недель, предшествовавших казни, приговоренным к расстрелу священником и являются драгоценнейшим памятником христианской письменности нового времени, вышедшим из-под пера великого пастыря и святого мученика. И когда священномученик пишет о своем недостоинстве, о нерадивом исполнении христианских заповедей, о своей многопопечительной жизни, о недостойном исполнении пастырских обязанностей, то говорит он об этом как человек, близкий к Солнцу Правды Христу, в свете Которого он благодатно видит все недостоинство своей внутренней жизни.

19/V. Немного уснул после бессонной ночи, и самочувствие стало значительно лучше. Правда, сердце не перестает ныть, как бы в предчувствии нависшей беды, но состояние организма покойное, уравновешенное. К тому же слухи распускают (я думаю, что распускают для настроения) хорошие, будто предрешено вообще отменить смертные приговоры по нашему делу, заменить другими наказаниями. Какие бы ни были эти наказания, несомненно, их предпочтешь расстрелу, но верится с трудом в такую благонамеренность судей. Почему же ее не было у них раньше? Скоро все узнается. Уже, наверное, дело пересматривается, и окончательный приговор не замедлит вступить в силу. Господи! Что тогда! Неужели так и придется расстаться с белым светом? Вот когда организм крепнет, тогда и жажда жизни увеличивается. Потому-то, я думаю, подвижники и изнуряли и не щадили тела, чтобы эту жизненность в нем ослабить, чтобы возбудить жажду другой, небесной, духовной жизни. Две эти жажды не могут вместиться в настроение человека. И потому мудрый не дает возобладать животно-телесной чувственной жажде в своем организме, а старается о доминанте духовной.
       В отношении себя должен я сказать, что духовная жажда не была моим постоянным и устойчивым настроением и в прежнее время. Так остается и теперь даже в эти единственные в своем роде дни, когда вопрос о жизни здесь и жизни там стоит на самой первой очереди, когда надежды на здешнюю жизнь телесную почти утрачены и предстоит неизбежная встреча с жизнью потусторонней, загробной. Даже и теперь настроение остается колеблющимся, и вспышки чувственной, земной жизни нисколько не ослабевают, а только разве замирают на время, чтобы немного погодя дать о себе знать еще сильнее.
       Однако, думаю, не может пройти бесследно такое душевное напряжение в борьбе за то, что же должно предпочесть — земное или небесное, телесное или душевное, настоящее или будущее. Во всяком случае, весы решения склоняются в сторону последнего выбора. И этот результат является самым важным плодом переживаемого времени. Что бы ни случилось потом, все-таки вопрос является решенным окончательно: держись за вечную жизнь, за небо, за душу. Остальное все преходит и не стоит серьезного внимания. Для меня, как уже вообще перешедшего во вторую половину жизни, давно следовало бы остановиться на таком выборе и направить все усилия к его проведению в жизнь. Этого не было по доброй воле. Теперь это приходится признать и начать осуществлять по необходимости.
       Да, тюрьма великая учительница и строгая наставница. Она не любит шуток и половинчатости. Здесь надо решаться окончательно и бесповоротно. В свободной жизни к этому себя никак не принудишь, до этого сознания никак не дойдешь. Вот она, эта тюрьма, теперь окончательно убедила меня, что отдаваться со всем жаром и исключительностью мирской, житейской суете — чистое безумие, что настоящее занятие для человека должно состоять в служении Богу и ближнему и меньше всего в заботах о себе. Что дала мне в конце концов эта моя многопопечительность о земных стяжаниях, о честолюбивых, служебных и иных преимуществах, о покое и довольстве телесной жизни? Я признаю, что эта неправильная постановка жизни и довела меня до тюрьмы. Правда, я в последнее время (и только в последнее) стал подобрее, позаботливее в отношении к бедным и к ближним вообще, но именно только чуть-чуть. Нет, надо в корне все это перестроить и жить по-христиански, а не по-язычески, как это велось доселе. Но придется ли, Господи, придется ли хоть попробовать жить по-Божьи? И сможешь ли жить по-Божьи на свободе?! В тюрьме да в грядущем страхе смерти решимость не пропадает и крепнет, а на свободе среди шума жизни и всяких соблазнов — там, пожалуй, и не выдержишь такого благого решения. Да, да, и во всяком зле есть свое добро и даже большое добро. Так и в тюрьме много добрых переворотов совершается в душах людей. И они уходят отсюда во многом очищенными от старых плевелов, от прежней грязи. Уйду ли я таким, и вообще уйду ли?!

Прот. В. Соколов

       20/V. Как бесконечно длинен и бесконечно мучителен тюремный день! Не знаешь, когда встаешь, когда что делаешь. Часов не полагается, и все считается только по оправкам: их три — утренняя, обеденная и вечерняя. Скоро ли, долго ли до той или другой оправки узнать не по чему, а ночь — так это чистая вечность, особенно для меня, часто просыпающегося или вовсе не Засыпающего. Недаром на стенках есть разные отметки теней — тень обеда, тень ужина и т.д. Но тут очень мало точности, а потому так часто и слышишь из окон переклички, сколько времени, скоро ли то и то. Летом, конечно, можно перекликнуться, а каково зимой сидеть в таком положении. Ночью огня тоже нет, и смотришь поэтому с особой радостью на светила небесные. «Звезда, прости, пора мне спать...» — каждый вечер звучат в душе моей эти слова, дорогая Тоничка (дочь о. Василия. — И. Д.). Думала ли ты, когда пела, и думал ли я, когда слушал, что эти мысли, эти чувства, какие заложены в эту песню, будут реально переживаться самим мною. От тюрьмы, как от сумы, не отрекайся. Пословица оправдалась с самой беспощадной правдивостью.
       Сегодня встал, думаю, часов в пять. Какое-то движение за дверью, какие-то торопливые шаги, иногда возгласы, а ведь ты заперт, как в сундуке, и не можешь проверить, что делается кругом тебя. Оттого-то так и напрягаются нервы — от этой неизвестности происходящего вокруг тебя. Но нынче я как будто спокойнее отношусь ко всему не потому, чтобы страх смертный пропал, а потому что, по сведениям, дело наше еще стоит на мертвой точке. Вот когда сдвинется и пойдет к концу, тогда уж придется поволноваться как следует. Пока же живешь часами: то полегче, то потяжелее. Иногда набежит такая мутная волна на сознание, что ничему не рад и готов хоть на стену лезть И только именно то, что у тебя отняты всякие средства к тому, чтобы выкинуть какую-нибудь штуку, только это избавляет от эксцессов.
       Предлагают читать книги, есть люди даже выписывающие их из дому и занимающиеся наукой. У всякого свои нервы и свой характер. Но у меня не такой, чтобы в виду смерти думать о каких-то научных интересах.
       Пробую сосредоточиться, читать. И через каждые пять минут отрываюсь, чтобы думать все об одном и том же — о своей настоящей и будущей участи. И когда снова обратишься к книге, то забываешь, о чем читал. Какой же может быть толк из такого прерывистого чтения? Вот если бы была какая-нибудь физическая работа, какое-нибудь рукоделие, это было бы истинным счастьем. За ним скоротал бы время и избавился от докучающих дум. Жаль, ничего такого я не умею, да и мало кто из нас умеет что-нибудь в этом роде. Опять нет никаких материалов, никаких орудий. Голыми руками ничего не поделаешь. Остается почти единственным, но зато и самым утешительным занятием в настоящем положении — это молитва. Уж где-где, а здесь можно и должно по Апостолу непрестанно молиться. В словах молитвы, при углублении в их смысл и значение, постепенно открываются новые и новые источники ободрения и радования. Иногда повергаешься в самоосуждение, в сознание глубины своей греховности, в сознание своей прежней немощи. Но затем это настроение вытесняется более властными словами надежды, утешения. Для огорченного страдающего сердца молитва не только дает отдых и покой, но и вливает в него струю жизни, силы для примирения с безотрадною действительностью, для перенесения постигших несчастий. Без молитвы прямо можно было бы пропасть, впасть в безысходную тоску, в смертную агонию.
       Пока держу свое правило — вычитываю все дневные службы по молитвослову. Не думал я, чтобы эта книга так могла быть полезной мне в жизни, как вообще ведь не думал и попасть в настоящее печальное положение. О, если бы эти молитвы были благоприятны пред Спасителем нашим Богом! Если бы долетели эти скорбные вздохи до небесных за нас молитвенников и подвигли их на умоление за нас! Но на свои молитвы надежды не только мало, но и совсем нет. Каждый, кто тонет, тот стонет и взывает... Я больше возлагаю надежды на Ваши молитвы, мои близкие моему сердцу дети кровные и дети духовные. Ваши молитвы добровольные и самоотверженные, они могут больше значить для умилостивления Владыки Христа. Некогда молитвы верных извели из темницы Петра апостола. Не случится ли хоть что-нибудь подобное с нами, грешными, по Вашим святым молитвам?!

Прот. В. Соколов

21/V. День за днем все прибавляет нам Господь жизни. Все медлит Господь с призывом нас к Себе, ожидая нашего покаяния, нашей душевной подготовки. И смотря по тому, что мы из себя покажем в это критическое время, какие задатки добрые или плохие в себе обнаружим, то и будет нам. Ибо у Праведного Мздовоздателя ничего не делается не по заслугам.
       К сожалению, мы в настроении своем расслабляемся. По разным причинам. И потому, что гроза смерти еще не вблизи, и потому, что вторгаются в наши мысли и переживания острые вопросы злободневной жизни Вот, например, вопросы о переустройстве Церкви. Ведь это такие дорогие сердцу нашему вопросы, которые не забудешь и в минуту смерти. Да, что будет с тобой, родная наша Православная Церковь! Как будто нарочно именно этим судом над нами был поставлен такой роковой вопрос. Тысячу лет не поднималось таких вопросов. Куда же, в какую сторону возьмешь ты направление свое, матерь наша родная? Верим в Божественный Покров Небесной Главы Твоей, верим во Христа Господа, который возлюбил Церковь Свою и предал Себя за нас и не может оставить ее на произвол судьбы, верим, что Он выведет ее на истинный и светлый путь. Но это — в конце концов, а что предстоит испытать ей до тех пор? Что готовится для чад Церкви, пока все это не образуется, не благоустроится?! Одному Господу известно это, но судя по нам самим, много скорбей и страданий должно выпасть на долю христиан православных, пока не достигнут они тихого пристанища. И как жаль, как обидно, что в такое важное время ты отстранен от всякого участия в совершающихся событиях. Конечно, может быть, ничего мы и не внесли бы в эти события от себя лично, но все же мы могли бы помочь окружающим нас разобраться в них, переварить их. В душе встает страх за свою паству, оставшуюся без руководства, без духовного присмотра, что может повлечь за собой колебания в вере, падение в нравственности и отчуждение от Церкви. А это верный шаг к духовной погибели. Господи! Не поставь нам еще и этих, могущих быть тяжелыми последствий для наших пасомых, нам же, пастырям, в счет, не вмени нам же в ответ и, яко благ, прости ради нашей собственной беспомощности, невозможности не только другим, но и себе ничем помочь в настоящем бедственном состоянии!
       Как будешь существовать и управляться при данных условиях ты, наша Николоявленская церковь? Кто и как поведет тебя в наше отсутствие? Невольно приходят в голову эти мысли ныне, накануне праздника 9 мая. Что станут предпринимать вследствие пастырского кризиса наши церковные попечители? Удовлетворятся ли наемными священниками или станут хлопотать о новом, постоянном священнике? Возможно то и другое, и найдутся, думаю, сторонники и того, и этого. Меня интересует это постольку, поскольку будет на своем месте тот, кто явится моим заместителем. Обидно и грустно будет, если таким явится неподвижный или бездарный человек, который не только не подвинет дальше нами начатого, но не поддержит его и в настоящей степени развития. Тогда зачем мы трудились, зачем мы так всем рисковали? Конечно, там остались еще люди со старым закалом, с ревностью о пользе и славе храма и прихода. Но чего не бывает в нынешнее время, каких превращений и неожиданностей? Так и тут. Сказано: «Поражу пастыря, и разыдутся овцы».
       Дорогая Николоявленская паства! Как бы хотелось видеть тебя в эти ответственные и чреватые всякими событиями дни на высоте своих задач, в полном сознании серьезности переживаемого момента. Как бы хотелось, чтобы ты удержалась в прежней роли хранительницы чистого православия, заветных традиций, строгого устава службы, настроенности богослужебной постановки! Как бы хотелось, чтобы продолжалось среди тебя религиозное просвещение, разгоралось молитвенное вдохновение, расширялось благотворительное дело. Хочется верить и надеяться, что небесный хозяин храма и руководитель паствы — святитель Христов Николай не даст заглохнуть посеянным семенам, не даст погибнуть уже обнаружившимся всходам и пошлет на ниву свою надлежащих делателей, чтобы довершить начатое. Буди сие, буди!

Прот. В. Соколов

       22/V. Николин день! Наш светлый храмовый праздник! Слышу давно — звонят к ранним. За сердце хватает этот звон. Звонят и у нас, конечно. Но тебе нельзя ни звона послушать, ни на службу взглянуть. Вот до чего можно дожить! Знать, велики наши грехи, что лишили нас всего-всего, даже самого невинного и для всех возможного. Это, несомненно, воздаяние за грехи собственно пастырские, за неумение, за нежелание пасти как следует стадо Христово. Нам указано пасти — не господствуя над наследием Божиим, но душу свою полагая за него, а мы как раз наоборот все пасение полагаем во внешнем владычестве над пасомыми, в получении с него скверных прибытков, в достижении себе почета и славы и пр., и пр. Одним словом, мы извратили самый смысл духовного пастырства и превратили его во владычество мирское. За это, несомненно, и казниться приходится. Думаешь, что ведь не один я такой и все таковы, но разве это оправдание? Вор не может оправдаться тем, что многие другие воруют и даже больше него, а попался, так терпи заслуженное. Так вот и я — попался и на пустяках, можно сказать, попался всего на одной проповеди, и вот неси эту страшную кару. А кара действительно ужасна, для меня по крайней мере. Приходится каждый день умирать, ибо каждый день ждешь, что тебя позовут на расстрел. Не знаешь, в какой стадии находится судебный процесс, вот, может быть, приговор подписан и срок его истек. Сейчас придут приводить в исполнение. И мечешься в этом ожидании нависшей над тобой кары, и не знаешь, чего даже просить у Господа, того ли, чтобы продлилась еще жизнь или чтобы скорее она окончилась и прекратились эти мучения, эти ежедневные умирания. Представляешь себе, как тебя поставят к стенке, как объявят приговор, как наведут на тебя ружья, как почувствуешь смертельный удар, — все это уже по нескольку раз переживаешь в своем воображении, а сердце все дрожит, все ноет, и нет ему ни минуты покоя. Разве это жизнь?!
       Встал, по обычаю, рано. Уже помолился и причастился. Вспоминаю, что теперь служил бы в церкви своей, теперь учил бы своих прихожан, говорил бы им о святителе Николае и сам бы утешился, и других утешил и ободрил. А там стал бы ходить по приходу и делиться со всеми своими мыслями и чувствами. В свою семью, своим деткам принес бы праздничную радость и утешение. Теперь без меня им и праздник не в праздник. Хоть и не умер их папа, но его нет с ними, а может быть, он даже и умер, могут они думать, и от этого еще больше омрачаться и расстраиваться. Да, сколько всяких страданий и лишений наделал я этой своей историей и ближним, и дальним. Разве нельзя было заранее учесть всего этого? Так нет, как бы нарочно все это было игнорировано и сделано так именно, как не надо было делать. Позднее раскаяние! Сколько было таких раскаяний, и какой был прок от них! Если иногда эти раскаяния и приводили к возврату прежнего благополучия и положения, то много ли служили они делу нравственного исправления и обновления? Немного, а потому и истощилось Божие долготерпение, и навис над головой этот страшный и роковой удар. Таким образом, теперь поставлен вопрос о том, могу ли я быть истинным пастырем, в состоянии ли осуществить, хотя относительно, пастырский идеал или уже безнадежен. От этого и будет зависеть судьба моей жизни. Господь сохранит и продолжит ее, если по всеведению Своему знает, что еще могу я исправиться, могу быть добрым пастырем. Если нет, то Он прервет эту жизнь, чтобы ни себе не приносила, ни другим не делала лишнего зла и вреда. Твори же, Господи Сердцеведче, волю Свою! У меня же ныне на душе одно: умоли, угодниче Божий Николае, за меня недостойного, Господа Бога, дабы мне скончать жизнь на службе при святом храме твоем, дабы не погибнуть злою, насильственною смертью, а сподобиться христианской безболезненной и мирной кончины. Надеясь на молитвы, веруя в предстательство твое, с терпением буду ждать конца этой мучительной трагедии, этого ежедневного умирания.

Прот. В. Соколов

       23/V. Повидался с Вами, детки мои дорогие. Слава Богу! Как будто просветлело на душе. А теперь опять уже пошли печальные думы, не в последний ли раз я повидался с Вами? Жизнь висит на волоске. Тяжело, невыносимо тяжело жить в таком положении.
       Итак, ты, Боря, окончательно уже женишься, по-граждански женился, осталось по-церковному. Ну, и дай Бог получить это Божие благословение на семейную жизнь. Да утвердит оно твой брачный союз и да подаст Вам мир и благопоспешение во всех Ваших начинаниях и делах. Да умножит Господь плоды трудов Ваших и да благоустроит потомство Ваше. Да будет союз Ваш не телесным, но больше всего духовным союзом, связью душ, единением мыслей, чувств и желаний. Старайтесь все переживать вместе, быть искренними друг перед другом. Одним словом, живите душа в душу, сердце в сердце, живите не в себя только и не для себя только, но не забывайте окружающих Вас меньших Ваших братьев, требующих Вашего внимания и участия. Тогда будете иметь всегдашними своими помощниками в жизни и делах своих Господа Бога и Его Пречистую Матерь и святителя Николая чудотворца, покровительству которого, вручением Вам особой иконы я и вверяю Вас.
       Не весела будет Ваша судьба. И как будто я виноват в этом. Конечно, я виноват до некоторой степени. Что делать? Простите и за это, как и вообще простите за все, что я причинил Вам этой стрясшейся надо мной бедой. Все-таки постарайтесь чем-нибудь скрасить этот единственный день своей жизни настолько, насколько, по крайней мере, хватит Ваших ресурсов. Не велики они у Вас, ну да на немногих гостей хватит Вам. Не входите в долги. Лучше скромнее, но на личный счет. Нет хуже путаться с долгами, как путы они связывают человека. Я лично никогда в долгах не бывал и предпочитал всегда перетерпеть скудность, недостатки в чем-либо, чем быть богатым чужим добром. Впрочем, я не имею никаких оснований делать эти предостережения, ибо твое прошлое, Боря, безупречно в этом отношении.
       Хотелось бы, ах, как хотелось взглянуть, как вы живете, что поделываете, хотелось бы пройтись по огороду, обревизовать его своим хозяйским глазом. Но об этом даже и думать не приходится, думаешь, скорее, о том, увидишь ли вообще свой дом и своих дорогих деток когда-нибудь. Никогда не падал так духом, как в эти дни, потому ли, что надломились нервы, что эта напряженная в думах и чувствах жизнь стала убивать всякую бодрость в душе, или потому, что действительно чувствуется большая опасность в отношении моей жизни. Пожалуй, и то, и другое. Удручающе повлияло на настроение сообщение о присуждении к смерти шуйских священников, участников тамошнего возмущения. Такой прецедент ничего хорошего не сулит. Затем образование нового церковного управления с отставкой Патриарха — тоже неблагоприятный момент. Мы тоже сопричаст-ны к старому направлению, и ясно, что за нас среди новых не найдется защитников. Скорее, в лице их мы встретим себе недоброжелателей, и это, конечно, может отразиться на решении судей по нашему делу.
       Есть люди и среди нас неунывающие и живущие так, как бы им ничего не грозило, конечно, большинству из нас и действительно ничего не грозит, кроме заключения, потому что обвинения совсем не тяжки. Но я думаю, что даже и принадлежа и к таким, я чувствовал бы себя очень дурно. Как бы то ни было, все-таки ты смертник, как здесь нас зовут, а это клеймо — тяжелое, несмываемое.
       Утро все-таки приносит некоторую бодрость духа и рождает оптимизм во взглядах. Хочется смотреть на будущее в розовые очки, хочется поверить, что все обойдется без крайней жертвы. О, если бы так и устроил Господь! Век бы славил Его богатую милость! Век бы воспевал перед престолом Его снисхождение! Всегда прославлял бы и твое заступление, святителю Николае, ибо тебе в особенности свойственно оказывать помощь в темнице сущим и избавлять от смерти напрасно осужденных.

Прот. В. Соколов

       24/V. Ночь под святых Кирилла и Мефодия, отдание Пасхи. Отовсюду несется звон церковный. Везде празднуют, молятся, радуются. А ты сидишь и думаешь только одну свою думу — скоро ли придут по твою душу. Господи, какая безотрадная доля! Трудно удержаться, чтобы не просить, не молить: изведи из темницы душу мою, внемли гласу моления моего. Истомилось, изболелось сердце в этом мучительном ожидании. И я не знаю, если даже мимо идет меня чаша сия, буду ли я когда-нибудь на что-нибудь годен. Я превращусь в болезненного инвалида. Теперь я желаю одного, чтобы меня сослали куда-нибудь. Это невольное путешествие, оно, может быть, оживило бы меня, подняло бы мой дух, укрепило бы мои силы. А без этого все равно едва ли я буду в состоянии перенести этот тяжелый удар.
       Боюсь и за Вас, мои дорогие детки, боюсь, как бы и Вы с горя да слез не нажили себе чего-нибудь. Печаль для думчивого человека вещь очень опасная. Хорошо то, и это поможет Вам, что у Вас много забот и трудов, и все разнообразных. За ними все-таки рассеетесь, развлечетесь. А потом около Вас люди, которые все-таки отвлекают Ваше внимание от больного места и дают передышку. Вот в этом отношении наше положение здесь — самое ужасное. Сиди день и ночь один-одинешенек. Поневоле в голове как клин вбит, одна только эта ужасная мысль о предстоящей тебе смерти и о безнадежности твоего положения. Как рад бываешь, когда кто-нибудь в волчок (маленькое отверстие в двери для контроля начальством) спросит или скажет что-нибудь. И это уже готов считать великим событием и счастием. А как медленно ползет здесь время! День, начинающийся в 6 часов, кажется прямо бесконечным. А ночь для меня, мало спящего, и еще длиннее. Я даже боюсь этих ночей, потому что по ночам здесь приезжают и забирают для отправления к праотцам.
       Отслужил последнюю службу пасхальную. Придется ли еще петь Пасху на земле? Ты Один веси, Господи! Но если нет, то удостой меня причаститься вечной Твоей Пасхи в невечернем дне Царствия Твоего.

Прот. В. Соколов

       25/V. Вот и Вознесение Господне, чудесный конец чудеснейшего начала (Воскресения). Этими чудесами стоит вся вера наша, на них она зиждется, как на своем гранитном фундаменте. Что бы ни измышляло неверие против христианства, оно всегда будет сильно и устойчиво на этом непоколебимом основании, какое дано в воскресении и вознесении Христовом. Для меня сейчас в особенности является отрадным и полным надежды этот праздник Вознесения Господня. Зачем Он вознесся? Иду, сказал Он, чтобы приготовить место вам. Стало быть, и мне, грешному, Ты, Господи, приготовишь местечко, хотя самое последнее местечко в царствии Твоем. Стало быть, не безнадежна наша участь при этом переселении в ту загробную жизнь, стало быть, смерть не есть уничтожение, не есть начало нового мучительного существования, она есть начало новой, лучшей жизни, есть перемена от печали на сладость, по выражению церковной молитвы. Если бы так, то и не следует тужить о прекращении этой земной жизни, тужить о приближающейся смерти: для верующего христианина это переход в лучшую жизнь, это начало его блаженства со Христом. Эти мысли дают мне ныне великое успокоение, и я нынешнюю ночь провел много легче, чем все предшествующие. Но вот утро опять принесло расслабление духа. Несется с Москвы радостный звон. Мысленно вижу наш храм, текущую в него ленту нарядных богомольцев. Вижу наполненный храм внутри, многих чад своих, стоящих по своим излюбленным местам. И горько становится, что тебя там нет, что ты не только не можешь там служить и говорить, но даже и присутствовать в числе богомольцев. Переживания тяжелые, но когда вспомнишь, что живя на свободе и пользуясь всеми благами ее прежде, ты совершенно не ценил их, ни во что не ставил, а принимал как должное, как обычное, то поймешь, что эти переживания вполне заслужены и для будущего очень .поучительны. Вообще это заключение заставляет невольно на многое смотреть иными, чем тогда, глазами, переоценить старые ценности и многое повысить, а иное и понизить в значении, повысить все духовное, идеальное, и понизить все материальное, чувственное, ибо первое всегда живет и действует, а второе только до известного предела.

Прот. В. Соколов

       26/V. Прошло и Вознесение Господне. Какая стоит чудесная погода! Как хорошо в мире Божием даже из тюремного окна! Какое тепло, какой воздух, какое чудное голубое небо с редкими перистыми облачками! А как теперь хорошо, наверное, в поле, в лесу, у нас в огороде! Наверное, расцвела сирень. Боже мой, как рвется душа туда, в родные места! И вот среди этакой благодати ты не можешь мечтать ни о чем, кроме смерти, кроме приближающегося конца и расставания с этим прекрасным миром... Но, с другой стороны, если здесь так хорошо, если здешний мир может быть так прекрасен и привлекателен, то как, несомненно, еще более прекрасен и привлекателен тот невидимый небесный мир, где пребывает в славе Своей Господь со святыми небожителями! Какая там должна быть радость, какое восхищение, какое блаженство! Апостол Павел говорит по своему опыту, что и передать нельзя красоты небесного мира, что нельзя выразить того восторга, какой обнимает душу вступающих в этот мир. Если это так, а это ведь так несомненно, то что же, собственно, жалеть об этом здешнем мире, который прекрасен только изредка, да и в этой временной красоте всегда таит в себе множество всяких страданий и всякого физического и нравственного безобразия. Потому-то и Христос говорит в Святом Евангелии: не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить. Значит, просто только малодушие наше заставляет трепетать сердце в виду этой телесной смерти. И только этот момент, этот миг исхождения души из тела, только он и труден, и страшен. А там и сейчас же покой, вечный покой, вечная радость, вечный свет, свидание с дорогими сердцу, лицезрение тех, которых здесь уже любили, которым молились, с которыми жили в общении. И больше не будет тревог, не будет предательств, происков, не будет зла, грязи всякой, мелких и крупных самолюбий, не будет ничего, что отравляет нам здесь даже минуты и самой чистой радости. Как всё, теперь загадочное и таинственное, раскроется для освобожденного духа, как всё сразу будет понятно, к чему стремится ум, чего желало сердце!.. Всё это, безусловно, так заманчиво, так увлекательно,'что действительно стоит перетерпеть этот неизбежный, все равно рано или поздно, конец жизни. И вопрос, какой конец лучше в смысле трудности, такой ли насильственный или медленный естественный. В первом случае есть даже некоторое преимущество — это насилие, эта пролитая кровь может послужить в очищение многих грехов, в оправдание многих зол перед Тем, Кто и Сам претерпел насилие и пролил кровь Свою за очищение наших грехов. Моя совесть говорит мне, что, конечно, я заслужил себе свою злую долю, но она же свидетельствует, что я честно исполнял долг свой, не желая обманывать, вводить в заблуждение людей, что я хотел не затемнять истину Христову, а прояснять ее в умах людей, что я стремился всякую пользу, а никак не вред принести Церкви Божией, что я и думать не думал повредить делу помощи голодающим, для которых всегда и охотно производил всякие сборы и пожертвования. Одним словом, пред судом своей совести я считаю себя неповинным в тех политических преступлениях, какие мне вменяются и за которые я казнюсь. А потому Ты, Господи, прими эту кровь мою в очищение грехов, которых у меня и лично, и особенно как у пастыря, очень много. И если бы я знал и твердо был в этом уверен, что Ты, Господи, это временное страдание мое вменил мне хотя частию в оправдание вечное, то я не стал бы просить, не стал бы и желать изменения предстоящей участи. Вот этой твердой уверенности у меня еще не хватает. Мятежным умом своим я все колеблюсь, не лучше ли еще пожить, еще потрудиться, еще помолиться и подготовиться для вечной жизни. Дай, Боже, мне эту твердую мысль, эту непоколебимую уверенность в том, что Ты взглянешь на меня милостивым оком, простишь мне многочисленные вольные и невольные прегрешения, что Ты сочтешь меня не как преступника, не как казненного злодея, а как пострадавшего грешника, надеющегося очиститься Твоею Честною Кровию и удостоиться вечной жизни во Царствии Твоем! Дай мне перенести и встретить бестрепетно смертный час мой и с миром и благословением испустить последний вздох. Никакого зла ни на кого нет у меня в душе моей, всем и всё от души я простил, всем желаю я мира, равно и сам земно кланяюсь всем и прошу себе прощения, особенно у Вас, мои дети духовные, мои дети родные, перед которыми больше всего мог быть виноватым. Дайте и Вы все мир душе моей, дабы я спокойно мог сказать теперь: ныне отпущаеши, Владыко, раба Твоего с миром.
Благословение Господне на всех Вас да пребывает во веки. Аминь.

Прот. В. Соколов

       1 июня 1922 года. Всем любящим и помнящим меня! Насилу прожил эту бесконечную ночь. Воистину эта была ночь под многострадального Иова. Нервы до того натянуты, что не мог уснуть ни одной минуты. Каждые шаги за дверью казались походом за мной, чтобы вести меня на Голгофу. И вот уже утро, а сна нет, нет и позывов к нему. Среди ночи причастился. Это утешило, конечно, духовно, но телесно ничего не изменилось. Сколько раз просил я и Господа, и угодников святых послать мне естественную смерть. Завидую Розанову, который заболел тяжко в тюрьме и умер дома. Даже такого, кажется, не очень большого счастья и то уже получить нельзя. Остается, видно, повторять одно и то же: да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли!
       Вспомнил вчерашнюю записку Тони при посылке продуктов. Пишет: многие участвуют в передаче и просят благословения. Шлю Вам это мое пастырское благословение, не мое, собственно, а Божие через меня, недостойного. Как я рад был бы Вас благословить лично, усты ко устом побеседовать. Анна Васильевна и Владимир Андреевич, наверное, исстрадались по мне, грешному, и ты, Анна Георгиевна, наверное исплакалась, меня вспоминаючи! Да и все Вы: Евдокия Ивановна, Оля, Катя, Паня, Маня, Таня, Матреша и другие все изгоревались о своем батюшке, с которым завязались, как на грех, такие теплые, дружеские отношения. Глубоко скорблю я о Вас в разлуке с Вами. Хоть глазком бы взглянуть на Вас, хоть где-нибудь в щелочку увидеть Вас! Но ничего не видно из моей камеры, только небо да стены тюремные. Утешимся тем, что всякое страдание на пользу человеку, на пользу его бессмертной душе, которая только и имеет значение. Для меня страдание тем более необходимо, что жизнь прожита среди постоянного забвения о душах, вверенных моему пастырскому попечению. Время было трачено на всякие дела и меньше всего на те, которые нужно было, на пастырский подвиг. Жаль, что прозревать приходится после того, как беда стрясется, как даже и поправить ничего нельзя. И вот Вам всем, кто хочет и будет помнить меня, урок от моей трагической судьбы: оглядываться назад вовремя и не доживать до таких непоправимых ударов, до каких дожил я. Имейте мужество сознать неправильность пути, которым идете, и сумейте поворотить туда, куда нужно. А куда нужно, об этом каждому говорит прежде всего совесть его, а потом Христос в Его Святом Евангелии. Идите за совестью и за Христом и никогда ни в чем не потерпите урона. Может быть, потеряете во мнении общества, в материальном достатке, в служебных успехах, все это в конце концов не большая потеря. «Хватайтеся за вечную жизнь», — пишет апостол Павел Тимофею. И Вы прежде всего и больше всего пекитесь о вечной жизни, о небе, о душе, служении Христу, о помощи братьям меньшим, о любви к ближним и т. п. и тогда проживете жизнь свою без потрясений, без катастроф.
       Я часто теперь ставлю себе этот вопрос: для чего стряслась надо мной такая непоправимая беда? Прежде всего, конечно, для меня самого, а затем и для Вас, моих дорогих духовных детей, моих милых самарян и самарянок, прихожан и прихожанок, для Вас, братьев и сестер! Ведь мы все должны сойти в могилу в разное время, а Вашему пастырю суждено и в смерти быть поучительным и именно потому, что он не умел быть поучительным в жизни своей. Если эта судьба моя произведет на Вас достаточно образумливающее впечатление, если скорби мои научат и Вас примиряться с теми многими скорбями, без коих нельзя войти в Царство Небесное, — тогда будет оправдана тяжелая участь моя, легко будет смотреть с того света на благодетельные перемены, какие произойдут в жизни Вашей. Иначе мне и там несладко будет чувствоваться, глядя на Вас, не вынесших ничего духовно полезного из постигшего Вас испытания.
       Боже мой! Как много мыслей роится в голове, чувств в сердце, которые хотелось бы передать Вам, моим дорогим братьям и сестрам, моим духовным чадам! Я знаю, что Вы крепко молитесь Богу обо мне, и я молитвенно вспоминаю Вас. Не расслабляйтесь в молитве из-за того, что не по Вашему хотению творит Господь, а по Своей святой воле. Так и должно быть. Наша воля слишком недальновидна и неустойчива, чтобы на нее полагаться. Воля Божия одна может привести нас к истинному счастью. Устраивайте же себя так, как угодно Богу, не ропщите на то, что не выходит по-вашему. Тогда Господь мира всегда будет с Вами. Благословляю Вас, обнимаю и лобзаю лобзанием святым!

Грешный протоиерей Василий.

Это было последнее письмо перед казнью. Священников расстреливали вместе с группой других заключенных. Чтобы не узнали в них лиц духовного звания, их постригли и обрили. Могильщики рассказывали, что тела их были привезены на Калитниковское кладбище и здесь захоронены.

В семье сына о. Василия, Бориса, долгое время хранился большой портрет священномученика. Когда начались новые гонения на Православную Церковь, портрет повернули лицом к стене, а обратную его сторону заклеили картиной, которая называлась «Дедушкина радость». Во время Второй мировой войны Борис Васильевич ушел на фронт. Дома остались жена и двое детей — внуки о. Василия Соколова. Во время воздушных налетов все они укрывались в траншее неподалеку от дома. 13 ноября 1941 года они вернулись после очередного налета из траншеи и сели пить чай. Молитвами священномученика Господь внушил им намерение в случае очередного воздушного налета остаться дома. Ночью они услышали воздушную тревогу, а затем близкий грохот от разрывов бомб. Бомба упала в ту самую траншею, где они обыкновенно укрывались. Их деревянный, двухэтажный дом содрогнулся, воздушной волной вдавило внутрь переднюю стену и разрушило печь. Но никто не пострадал. В момент взрыва портрет о. Василия повернулся, и на детей смотрел священномученик.

Примечания:

1 Во всех следственно-судебных документах ГПУ написано — Иванович, но это ошибка, правильно — Александрович.
2 Привожу имена только тех, кто тогда же претерпел мученическую кончину Всего к расстрелу было приговорено одиннадцать человек, но в отношении шести приговор был отменен.
3 Участвовали Ленин, Троцкий, Сталин, Каменев, Рыков, Томский, Молотов, Калинин, Цюрупа.
4 Участвовали Ленин, Троцкий, Зиновьев, Сталин, Каменев, Томский, Рыков, Молотов, Калинин, Сокольников, Цюрупа.
5 Мы цитируем только основное, реальное содержание документа, опуская многократно повторенные слова, имеющие заклинательный характер: "контрреволюционный", "антисоветский", "черносотенный" и т. п.
6 Секретная комиссия по изъятию под председательством Троцкого.


На главную страницу | Содержание

© 2004. Православна беседа, русская версия. Перепечатка материалов разрешена при условии указания ссылки на автора, название и адрес сайта pravoslavie.domainbg.com/rus. Если Вы хотите получать известия о новых поступлениях на нашем сайте, напишите нам по адресу (вводя адрес удалите скобки), а в поле subject Свои отзывы можете оставить здесь.

ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ — www.logoSlovo.RU