КОЛЬЧУГА ДУХА И ВЕТХОЕ РУБИЩЕ ПОЗОРА

Петко Т. Хинов

Черты духовного и мировоззренческого значения болгарского языка для нашего народа. Его состояние на сегодняшний день.


Несколько вступительных слов

Предложенная статья имеет программный характер. Идеи в ней развиты не до конца, и соединены ещё весьма нестройно. Для более целостного синтеза материалов по предложенной теме необходимо много времени. Поэтому при чтении настоящей статьи вниманию читателей следует склоняться более к её идейному ядру, нежели к ее структурному и умственному исполнению. В нашей исторической науке все еще неизвестен библейский подход к родной истории, еще менее — к истории родного языка и его мировоззренческому значению. Поэтому естественно, что идеи этой статьи не созвучны с материалистическими воззрениями исторической науки и языкознания, утвердившимися у нас после Освобождения [от турецкого рабства, 1878 г. — прим. ред.]. Зачатки этих идей, однако, присутствуют в болгарском культурном самосознании, в его более ранней истории, когда христианское мировоззрение было нераздельным спутником исторической и филологической мысли болгар. [см. также: Приложение №1. Вкратце о болгарской литературе]


ИСТОРИЯ НАШЕГО БОЛГАРСКОГО НАЦИОНАЛЬНОГО САМОСОЗНАНИЯ, болгарского славянского ума, начинается со слова. И именно со слова, погруженного в светлое облако Богопознания и крещенного в пречистых водах обновления ума. Со священного слова Нового Завета Христа. И с самого начала наше литературное слово запечатлевает народный завет, подобный получению Моисеем скрижалей Завета на горе Синай. Рождение болгарского народа из разобщенных славянских племен и древних болгар — это процесс, начало которого — в священной купели Крещения. Именно этот день — продолжительностью в полтора века, когда от воды и Духа рождается народ, является днем рождения болгарского слова. Когда царь и народ вкупе трудятся собирать со Христом. Время собирать камни для созидания первого в мире государства православных славян (срв. Еккл. 3, 5).
        Проходят века. Единство и разделение, рабство и свобода, расцвет и гниение в разной мере обозначают ход болгарской истории. В данном случае для нас важно понять не сложную совокупность исторических событий, а не менее сложное движение болгарского духа от священной купели к свиным желудям и рожкам (срв. Лука 15, 16) духа, лишенного своей совести и противящегося всему священному, растлевающего сегодня наш народ и несвойственного духовным устремлениям его недавнего прошлого.
        Судьба нашего языка — это один из частных признаков, отмечающих начало и конец болгарской истории, показывающих состояние нашего народа, его духовные (т.е. в вере и культуре) единство и распад. От монолитной одухотворенности, через Евангелие, к всераспадающемуся бездушию революционного, культурного, философского и, в конце концов, языкового нигилизма, столь чуждого болгарской душе, искони ищущей и находящей смысл даже в незначительных элементах быта, и столь гибельного для нашего народа в настоящее время.
        Дверь к смыслу болгарского бытия и исторической миссии нашего народа — это, бесспорно, его православная христианская вера. Ключ к этой двери — болгарское слово; этим выражением во многих случаях будем обозначать христианскую литературу болгар с ІХ до конца ХІХ века, во всех ее видах и, прежде всего, в ее монолитном духовном смысле. После того времени, т.е. после Освобождения от турецкого рабства, грядет «новое время», которое в духовном плане отмечено порабощением духа болгарского народа многоликим нигилизмом Европы. Возьмем же ключ этот и приоткроем дверь, чтобы посмотреть в дальнюю славянскую синеву болгарской тайны.

Душа человеческая бессмертна, независимо от того, желаем ли мы ее бессмертия или, наоборот, ее небытия. Будучи сотворена по образу своего Создателя, она обладает одним изначальным качеством, присущим единственно человеку — словесностью, т.е. способностью усваивать слово и им созидать свой ум. Человек «обречен» жить со словом, которое — нераздельно и соприсносущно уму человеческому. Поэтому слово, его приобретение ребенком и его развитие у юноши и зрелого человека является одной из самых значимых сторон человеческой жизни; и не только жизни отдельного человека, но и целого народа — носителя данного языка.
        Родной язык — это неискоренимый образ народа и неизгладимый признак национальности. И как «человек является художественным произведением, премудро и с любовью обработанным Творцом», по выражению церковного учителя Василия, епископа Селевкийского, так и родной язык является образом духа отдельного народа, бережно и с любовью обработанным книжниками этого народа, его творцами словесности.
        Первые книгописцы и словесники болгарского народа — это люди святые, блаженные мужи, посадившие болгарский язык и книгу (назовем их собирательно — болгарскую словесность) у водных источников слова Божия, и начавшие вести наш народ к злачным пастбищам и тихим водам (срв. Пс. 1 и 22). Первые словесники среди болгар являются одновременно с тем и нашими словесными первопастырями, нашими первыми церковными Святыми Отцами. Вот почему на свой родной язык мы должны смотреть, как на святое сокровище, как на десять чудных талантов, вверенных нам Богом, за которые мы будем отвечать в День Страшного Суда (срв. Матф. 12, 36).
        Подобно тому, как Рождество Христа возжигает над тонущим во мраке язычества миром свет Богопознания (слав. «свет разума»), так и рождение болгарского слова неразрывно связано с Исходом нашего народа от мрака язычества. Сколь благодарными должны мы быть Богу за то, что от неокрепших и разобщенных духовно славян и древних болгар Он соединил нас в один, просвещенный Святым Евангелием, славяно-болгарский народ, украсив нас с самого раннего возраста венцами христианской словесности!
        А что такое — словесность? «Все дары Бога человеку достойны уважения, — пишет в одном из своих писем Святитель Игнатий (Брянчанинов). — Дар слова несомненно принадлежит к величайшим дарам. Им уподобляется человек Богу, имеющему Свое Слово. Слово человеческое, подобно Слову Божию, постоянно пребывает при отце своем и в отце своем — уме, будучи с ним едино и вместе, отделяясь от него неотдельно. Существование ума без слова и слова без ума мы не можем представить себе» (Иг, 118). Другой богослов, сербский архимандрит Иустин (Попович) пишет: «Как человеческое слово рождается от разума действием внутреннего движения духа, не уменьшая разума, но служа к его выражению, так и Сын духовно рождается от Отца, не уменьшая этим Отца…» (ДПЦ, 173).
        Не пускаясь в приведение свидетельств других Святых Отцов, не входя в богословские тонкости, мы можем твердо сказать, что слово есть тот инструмент, при помощи которого из необработанного словесного мрамора, заложенного в человеческой душе, ваяется личность человека, раскрывается душа отдельного человека в ее красоте и неповторимости. Вся сознательная и ответственная жизнь человеческой личности начинается словом, со слова, благодаря слову. Слово созидает ум ребенка, и ум постепенно наполняется, осуществляется посредством слова, он погружается в слово и словом питается, формируется и делается личностью.
        В таком случае родной язык является тем источником, который вскармливает, формирует и делает личностью душу и разум отдельного народа (теперь это понятие обозначает далеко не так спаянное духом человеческое множество, в отличие от полутора веков тому назад). Вместе с сознанием общей духовной (т.е. религиозной) принадлежности к целому, неотделимый от времени и смены поколений, язык является и приметой духовного состояния отдельного народа. Языковое единство или раздробленность свидетельствуют о духовном единстве или раздробленности данного народа. В обществе, где господствует грубый материальный интерес, и эгоцентризм среди его членов сильно развит, естественно ослабляются и, в конце концов, распадаются как духовная, так и языковая спайки отдельного народа. Это — процесс, как раз противоположный первоначальному единению нашего народа и языка, достигнутому благодаря действенной христианской проповеди и девственному состоянию умов новопросвещенных славянских племен. Последствия этого распада сегодня более чем очевидны.
        Объясняя сущность и значение родного языка, мы приведем некоторые глубокие наблюдения видного русского педагога ХІХ столетия, К. Д. Ушинского (выделение в тексте наше):
        «Язык народа — лучший, никогда не увядающий и вечно вновь распускающийся цвет всей его духовной жизни… В языке одухотворяется весь народ и вся его родина; … Но в светлых, прозрачных глубинах народного языка отражается не одна природа родной страны, но и вся история духовной жизни народа. Поколения народа проходят одно за другим, но результаты жизни каждого поколения остаются в языке — в наследие потомкам. В сокровищницу родного слова складывает одно поколение за другим плоды глубоких сердечных движений, плоды исторических событий, верования, воззрения, следы прожитого горя и прожитой радости, — словом, весь след своей духовной жизни народ бережно сохраняет в народном слове. Язык есть самая живая, самая обильная и прочная связь, соединяющая отжившие, живущие и будущие поколения народа в одно великое историческое живое целое. Он не только выражает собой жизненность народа, но есть именно самая эта жизнь. Когда исчезает народный язык — народа нет более! … И нет насилия более невыносимого, как то, которое желает отнять у народа наследство, созданное бесчисленными поколениями его отживших предков. Отнимите у народа все — и он все может воротить, но отнимите язык, и он никогда более уже не создаст его, новую родину даже может создать народ, но языка, — никогда! (У, 369—370).
        Очень верно ощутил К. Д. Ушинский великое значение родного языка для существования народа, даже если народ лишен своей земли и державы. Вот свежий пример болгарского народа — благодаря своей православной вере он сохранил через века свою личность и целость, род и язык; свою духовную личность он соединил со своим народным бытием и таким образом остался не только христианским, но и болгарским народом.
        Позже, когда с Запада к нам вторглось мирское лжехристианское образование, большая часть родной интеллигенции пошла по неродным путям, таким образом отлучаясь от своего народа и от того, что определяло границы ее собственного культурного пространства — духовные поля болгарского славянства и христианского слова. В основе этого неодностороннего процесса лежит отчуждение от «грубых» народных нравов и, прежде всего, от веры народа, от Православия. Это была коренная ошибка околоосвобожденческой болгарской интеллигенции и начало ее идейного и нравственного разложения, приведшего к теперешнему бесплодному «постмодернизму» и предельному духовному распаду — к ее «о-без-словесению».
        Здесь естественным образом возникает вопрос об антиподе словесности — «без-словесии» (от церк.-слав. безсловесiе): понятии, не имеющем употребления вне своего христианского контекста. Человек не разумеет высокое назначение слова, бегает от Богоподобия и закономерно ниспадает до скотоподобия (срв. Пс. 48, ст. 13, 21 по слав. Библии). Слово «без-словесие» обладает глубоким смысловым содержанием — хотя и переводится обычно на современный язык как «безумие», оно может означать и состояние словолишенности. «Слово» и «ум» в нем сочетаются неразрывно и созвучно. Но если «без-словесие» для животных — это что-то естественное, для человека оно всегда — противоестественно, являясь следствием пропадания вниз, в подчеловеческое, нижнее царствие скотских и бесовских страстей. С усилением и укоренением страстей в человеческой душе, слово, понимаемое как онтологическая причина речи, убавляется. В верховном вздымании страстей (особенно при плотской похоти), слово и мысль человека угасают. В библейской книге Иова это угасание в грехе выражено предельно ясно: «душа их умирает в молодости и жизнь их угасает с блудниками» (Иов. 36, 14; цитата с болг. перевода Библии). Вот почему невозможно рассуждать о современном состоянии болгарского слова, не вникая в духовные причины перехода от словесности к о-без-словесению нашей литературы — этой духовной чуме, погубившей «в молодости» душу болгарской интеллигенции несколькими ударами со стороны нигилистского, постхристианского Запада.
        Вопрос о современной болгарской литературе (но не словесности, понятие которой гораздо шире и включает онтологическое значение, в отличие от литературы,) неотделим от вопроса о народном самосознании и болезни нигилизма, и его исчадия — постмодернизма. Какими бы посторонними ни казались они по отношению к болгарской словесности, взятой в своей целости, без их хотя бы краткого рассмотрения нам невозможно будет понять, почему сегодня болгарский ум и слово тлеют. В древнем акафисте Пресвятой Богородице сатана находчиво назван «тлителем смыслов», что можно перевести как «растлитель душ, умственной человеческой природы». Займем же это удачное выражение, чтобы выковать понятие «тление смыслов», которое далее будем использовать в более узком, языковедческом плане, для обозначения духовного распада словесности человеческой вообще, а в частности — распада болгарского языка.

Мы уже сжато изложили некоторые важные духовные измерения слова и его исключительное значение для духовного бытия отдельного народа. «Язык — это, так сказать, душа народности и один из самых значимых признаков ее целостного облика» (ДА, с. 11). Созидание духовного бытия болгарского народа протекает в лоне Православной Церкви, которая является первой воспитательницей нашего народа; ее учители дают болгарам первый толчок к просвещению и книжной культуре. До попадания болгар под турецкое иго душой нашего народа являлась древнеболгарская словесность, породившая не одну славянскую культуру — «для нас непростительно забыть болгар, из чьих рук мы получили крещение, которые нас научили писать и читать, на родном языке которых совершается наше богослужение, на языке которых, в большей своей части, мы писали до времени Ломоносова», говорит от имени русского народа Юрий Ив. Венелин.
        Наша православная церковь не только приобщала болгар к Царству Небесному; создание «храма Бога живаго» в душе болгарской (срв. 2 Кор. 6, 16) — это ее заслуга; ее вера породила самую возвышенную словесность Болгарии во все историческое время этого народа, вплоть до самого начала его конца — ХХ века с его стремительным революционным падением вниз, к земному, к «престижному» язычеству Европы, к свиным желудям и кормовым рожкам (срв. Лука 15, 16) материализма, атеизма и многоголового нигилизма.
        В ІХ-Х веках расцветает словесность Золотого века в болгарской истории, охватывающая литературу, науку и культуру. В это время в Болгарии работают самые выдающиеся древнеболгарские писатели — святые Климент и Наум Охридские, Константин Преславский, Иоанн Екзарх, Черноризец Храбрый, царь Симеон І, Григорий Пресвитер и Мних, святой царь Петр, пресвитер Косьма и еще много других словесников и переводчиков, чьи безымянные произведения и по сей день являются предметом научных исследований. Но из-за тяжелых исторических условий, в которых жил наш народ с самого культурного рождения своего вплоть до ХVІІІ века, богатая болгарская литература, созданная во время Золотого века с таким усердием и любовью, почти полностью исчезает в нашей земле. Несмотря на это, основываясь на письменных обломках былой праотеческой культуры, исследователи древнеболгарского языка удивляются его богатству, изумительному совершенству, которого он достиг еще на заре своего бытия. Можно утверждать, что наш древнеболгарский язык уже родился зрелым — ибо родился от слова Божьего, от слова церковного, и поныне носит в себе зрелые духовные плоды христианского богословия, вместе с тягой к познанию вечного и небесного, а не преходящего и земного. Корень болгарской словесности — богословский. Ее начало — это стремление к богообщению и богопознанию. Богословие является тем истоком, откуда начинает свой путь полноводная река духовного бытия болгар и болгарской словесности. И именно по причине того, что «настоящая родная история начинается с Крещением», то и «ее выразительными средствами несомненно будут книги на древнеболгарском языке. Соответственно, событием-антиподом (или концом нашей истории) будет навязывание болгарскому обществу нехристианской идеологии, сопровождаемой введением чужого языка, как выразителя новых фактов. Поэтому, как никакая иная, наша родная история исчисляет свои периоды сообразно летам свободы и летам рабства» (СтЧ, с. 62). Вот почему вопрос о начале болгарской истории неразрывно связан с вопросом о рождении болгарской словесности.
        Мы должны благодарить Бога, потому что это начало, вопреки близоруким утверждениям многих историков-атеистов, есть багрянородное. Благородство — это в высочайшей степени присущее древнеболгарскому языку свойство. Более того, хотя «как христиане, болгары и не могут называть себя богоизбранным народом, но, в любом случае, их можно назвать народом богославящим и богоопределенным» (СтЧ, там) и больше всего — богословесным, т.е. носящим в душе своей слово Божие и заветы Божии. Последнее свойственно всем крещенным в Православии народам, а среди славян — тем народам, которые зажгли свои светильники от нашего духовного семисвечника [намек на святых седмочисленных просветителей болгар: свв. Равноапостольных Кирилла и Мефодия, Климента, Наума, Саввы, Горазда и Ангелария – прим. ред.].
        Болгарская письменность также рождается для богославия и богословия. Первейшая наша азбука, глаголица, воплощает в своих начертаниях именно богословские символы христианства — крест, круг и треугольник. Крест — это начало нашей истории, поэтому первая буква письменности, созданной святым Константином-Кириллом Философом — стилизованный крест.
        Таким образом, в самих основах болгарской книжной культуры заложен вселенский по своему значению Крест Христов — крепкое основание нашего духовного бытия. Круг — это символ бесконечности, вечности Божества. И не только этого, он еще и символ стремления к вечности и совершенству, присущего каждому человеческому существу, не растленному до конца грехом. Треугольник же — это символ Пресвятой Троицы, нашего Господа и Бога; им славяноболгарский просветитель выражает завет, в который наш народ вступил своим Крещением — обет верности Богу, истинам Православной веры, беспорочной жизни, которой эта вера научает людей. (Дальнейшая болгарская история показала, как отвержение благого ига Христова наложило на нас крест невольных мучений, крест рабского позора и гнета). Эти три символа в совокупности выражают троичность Бога… Вряд ли есть другая письменность на земле, которая может похвалится такой богословской и философской глубиной. Глаголица — это духовная мать кириллицы, которая служит тем же возвышенным целям — просвещению и утверждению нашего народа в христианской вере и нравах. Вот почему письменность — это не просто графический придаток к данному языку, не просто механическая фиксация его фонетического содержания, а и неизменный носитель мировоззренческих и духовных ценностей. В особенности это относится к болгарскому народу, чье культурное начало и одиннадцативековой культурный путь органически связаны с кириллицей.
        При выяснении места болгарского слова в целостном нашем духовном бытии нам не надо молча пропускать вопрос о славянском облике и характере нашего языка. Хотя еще к концу ІХ века в употребление входит этноним «болгары», именно славяне дали нашему народу свой язык, свою «плоть». Вот почему в текстах того времени болгарский и славянский язык означают одно и то же. Вот почему и в наших народных песнях (конца турецкого рабства) о вере болгар говорится одновременно как о вере «христианской» и «славянской» и она противопоставляется вере неболгарской, турецкой. Лишь в конце ХІХ и в начале ХХ века отдельные историки с материалистическими убеждениями и ввиду идеологических целей развевают знамена лошадиных хвостов вместо Креста и церковных хоругвей. Однако о совершенно ином самосознании говорят свидетельства иностранных путешественников по болгарским землям до Освобождения — без идеологизирования, без мифотворчества, они просто рассказывают об увиденном: о народе миролюбивом, исключительно трудолюбивом, одаренном прекрасными добродетелями скромности, целомудрия, гостеприимства…
        Сегодня же у нас на глазах ведется агрессивная политика деславизации культурного сознания и языка болгар. Неужели это — очередная «культурная революция» ради «нашего вступления в НАТО и Европу»? Так или иначе, нам нужно было повторить эти вещи, известные любящему свою Родину читателю, ибо православное южное и восточное славянство — то, против которого ведется задуманная с дальним прицелом духовная брань, задача которой — не только уничтожить культурную идентичность остатков православных народов, не только обессилить их физически и колонизировать. Идет война против самого православного славянства, как носителя исконного православно-христианского мировоззрения; и именно против славянского православного мировоззрения направлена нелепая и искусственная латинизация (и, увы, не только в профессиональной терминологии!) родного языка и культурного сознания. В наше время можно говорить даже об англизации болгарского языка — явлении, которое невозможно объяснить иным образом, кроме как духовно, и против которого невозможно бороться иначе, разве духовно.

В древнеболгарском языке слово «языкъ» означает одновременно и язык и народ, при том эти два значения выделяются в церковнославянском языке графически. Язык воспринимался тогдашними людьми как основная отличительная черта, как основной признак нации. «И это не просто субъективная точка зрения, а объективная реальность, отвечающая создавшейся этнокультурной ситуации в Болгарии в конце ІХ и начале Х веков. В то время был воспринят один общий для всего населения страны язык — древнеболгарский, устный и письменный. Налицо обособившийся народ со своим собственным этническим и культурным обликом, который использует этот язык как главное духовное оружие, позволяющее ему утвердиться среди остальных народов…» (ДА, стр. 21, подч. П. Т.). Вот почему еще в Х в. наш древнеболгарский язык превращается в символ болгарской нации, в главный ее отличительный признак. Со своей стороны болгарская народность созидается одновременно с принятием христианства с Востока и введения славянской письменности, которую в полной мере можем назвать письменностью церковной.
        Цель нашей статьи, как мы отметили выше, программная, а не целостный обзор исторического развития болгарского языка, поэтому о периоде ХІІ-ХІV веков мы скажем только, что в то время, как в устной форме языка развитие идет к аналитизму [1], в литературном языке сохраняется правило традиционных норм, и он сохраняет черты более древнего языка ІХ века. Интересным явлением в болгарской словесности является т. наз. исихастское влияние на литературный язык ХІV в. Тырновская литературная школа преднамеренно архаизирует литературный язык с целью противостоять самым ярким нововведениям в устной форме болгарского языка. В период Возрождения мы встречаем подобное отношение, проявившееся в споре о сохранении или изъятии членной формы в письменном болгарском языке. Основное для нас — не чистый научный подход, приводящий к установлению той или иной литературной нормы, а его духовные движущие силы, его мировоззренческая ориентация и мотивация. Если посмотреть с этой стороны, становится ясно, почему словесники из средневекового Тырнова стремились к чистому литературному языку, неприступному для пропитанного греховностью светского слова, хотя оно само по себе, как объект языкознания, не может быть охарактеризовано нравственными мерилами, точно также как и его чисто языковые свойства не могут сами по себе быть воспринимаемы или не воспринимаемы как носители каких-то нравственных особенностей. То, что духовно заполняет данную словесную форму или установившуюся норму, то именно значимо в данном случае. Не реформа сама по себе, не архаичность, не знаковый признак той или иной письменности, а духовное и мировоззренческое побуждение, давшее толчок письменной или литературной реформе в каком-нибудь языке, является тем, что в глубине касается смысла или бессмысленности этой реформы. Итак, исихасты искали выражение, приближающее ум к горнему Иерусалиму, к небесному и божественному. Здесь снова виден возвышенный стимул творцов «нашего говора милого» [выражение из стихотворения Ст. Михайловского, посвященного святым Мефодию и Кириллу: «Будьте преблагословенны, о, вы, Мефодий и Кирилл! Отцы болгарского знания, творцы нашего говора милого» — прим. ред.], их желание облечь болгарский ум в ризницу духа и духовности, в светлую одежду христианской нравственной словесности. И хотя архаизирование развивающегося языка является своеобразной реакцией на хлынувший в него дух обмирщения, духовная значимость такой именно реакции остается глубоко просветительской, так как цель христианского просвещения — воспитать граждан небесного Отечества.
        Вопреки усилиям исихастов-словесников, вопреки тому, что было достигнуто огромным трудом самых светлых представителей нашего народа — христианских царей, книжников и, прежде всего, болгарских святых-просветителей, ХІV век отмечает глубокий упадок болгарских нравов. Распущенность большей части нашего народа в то время закономерно вещает черные дни для Болгарии. Может быть, потому что легче разрушать, нежели созидать, но вот, ереси, междоусобицы и нравственный развал привели тогдашнее болгарское общество к изнеможению. И, как мы знаем из истории, Божие наказание не минует.
        Для болгарской литературы наступают века молчания. Литература, данная нам для богохваления и духовного просвещения, отнимается от нас надолго. Болгарская словесность затихает, меркнет в безвременье рабства. Она уже не может стоять на высоком светильнике славянского православного Просвещения. Вместо него начинает сиять светильник русской словесности и Просвещения.

Там, во мраке рабского безвременья, скрыта какая-то тайна. А тайна каждого крещенного во имя Христово народа, где кроются его духовные силы, это тайна благочестия. Ключ к тайне рабства — Божии слова в книге св. пророка Иеремии, которыми Бог сравнивает порабощенных вавилонянами иудеев со смоквами хорошими: “подобно этим смоквам хорошим Я признаю хорошими переселенцев Иудейских, которых Я послал из сего места в землю Халдейскую; и обращу на них очи Мои во благо им и возвращу их в землю сию, и устрою их, а не разорю, и насажду их, а не искореню; и дам им сердце, чтобы знать Меня, что Я Господь, и они будут Моим народом, а Я буду их Богом; ибо они обратятся ко Мне всем сердцем своим” (Иер. 24:5-7). Божий промысел предопределяет нашему народу это испытание страшного рабства, чтобы сохранить в нем что-то очень ценное — его христианскую душу. Вот почему не все кончается рабством. Светильники многих все еще зажжены, в непроглядную ночь под мусульманским полумесяцем многие ожидают своего небесного Жениха. Рабство являет нравственную силу болгарского народа, сохранившегося через века от насильственной ассимиляции и исчезновения благодаря своей сильной приверженности к вере, языку и роду.
        Эпоха турецкого рабства бесспорно светла с одной-единственной стороны — в ее горниле очищается золото болгарских нравов, из ее недр на небо восходят бесчисленные мученики. Это время, когда роды и монастыри берут на себя дело царских скипетров. Монастыри остаются единственными очагами болгарского духа, они продолжают связывать наш народ незримо — через литературу и славянское богослужение — с его утерянным земным царством. Как и сегодня, у болгар в те годы оставалась лишь одна насущная забота — небесное царство, а в рамках земного — сохранение веры и рода. «Во время рабства болгары отказались именно от экономических привилегий во имя веры Христовой, потому что высокий жизненный уровень» тогда, а в еще большей степени и сегодня, «означает иноверие» (СтЧ. 148). Смыслом болгарского бытия под игом иноземцев, его исторической памяти и словесности, остается битва за веру и род, в которой сосредоточиваются все жизненные силы наших прадедов, сумевших уберечь от угасания свечку болгарского самосознания до Освобождения. А историческую задачу болгарской словесности берут на себя монастыри и народные поэты.


Условия для развития литературы в период турецкого рабства исключительно неблагоприятны, если смотреть со стороны внешних проявлений болгарской культуры. С нашествием турецких завоевателей с наших земель исчезают навеки ценные архитектурные памятники, уникальная иконопись, бесчисленное множество книг. Часть населения удалена в изгнание, представители знати убиты, начинается отуречивание. Много болгар покидают Отечество и вместе с собой увозят ценные книги, часть которых и поныне хранится в Бельгии, Англии, Ватикане и России. Ниточка болгарской словесности становится все тоньше и тоньше, но не прерывается. Ее очагами становятся, как мы уже сказали, монастыри и церкви, чья цель — поддерживать религиозное и родолюбивое чувство у болгар. В условиях рабства, однако, не было возможным положить на широкую основу завещанные исихастской литературой традиции высокой словесности и поэтому самой прочной остается преемственность т. наз. низкой литературы — повести, рассказы, апокрифные сочинения, народные жития. Из высокой словесности болгар самое сильное влияние сохраняет за собой богослужебная литература, которую использовали не только для молитвословия, но для просвещения и обучения грамоте.
        В период ХVІ-ХVІІІ веков в нашем литературном языке происходят значительные изменения, которые нынешние исследователи называют «демократизацией» языка. Странно, однако, что этот политический термин нашел место в языкознании! Так как им слишком часто злоупотребляют (он довольно безответственно используется идеологически, слишком тесно связан с материалистическим эволюционным мышлением, для которого «новое» синоним «лучшему»), мы назовем происшедшее изменение просто принижением нашего языка, потерей высоких литературных стилей, низведением литературного языка. Причины этому, однако, не мировоззренческие, как в наше время, а навязанные нам извне. Мы не знаем, каков был бы болгарский литературный язык, если бы Тырновская школа продолжила свою многоплодную деятельность и в последующих несколько веков. Так, например, еще в ХVІ веке в выражениях о. Пейо наблюдается известное сближение с простонародной речью, но у Матея Грамматика, который пишет на сорок лет позже, есть повторное возвращение к языку словесников-исихастов. В ХVІІ-ХVІІІ веках, однако, движение языка к низам становится необратимым — слишком сильно влияние «демократизирующегося» греческого языка, с которого наши книгописцы переводят немало произведений, слишком низкий уровень народного просвещения. Вот почему для болгарского читателя с низов традиционный литературный язык ХV-ХVІ веков становится трудно понятным, и причина этого кроется не только в естественном развитии языка, которое в немалой степени связано с духовным благосостоянием данного народа.
        Вопреки этим изменениям этос [2] болгарской словесности остается прежним, так как в ее сердце продолжают сохраняться христианская вера и мировоззрение. Особенно привлекательными для наших прадедов во время турецкого рабства становятся жития раннехристианских мучеников. И это, конечно, не случайно. В период ХVІ-ХVІІІ веков жития мучеников, получают возрождение в среде читателей из народа. Как мы знаем, особая сила раннего христианского жития кроется в полной богопреданности первых мучеников, в их всецелой устремленности ко Христу, в их жизни и смерти ради любви ко Христу, их Богу и Спасителю. Дивный пример раннехристианских мучеников несомненно вдохновил немало новомучеников болгарского народа во времена, сходные с далекими веками начала христианства.

Как мы уже сказали, «во все времена главной задачей духовного исторического бытия народа было сохранение веры, отождествленной с родовым воспитанием и письменностью» (СтЧ 200-201). Но со вступлением болгарской истории в период Возрождения наступают значительные изменения в эту историческую устремленность к христианскому бытию. Болгарский ум входит в соприкосновение с мощным чужеземным влиянием — гуманистической культурой европейского Ренессанса. Поэтому не будет лишним перед тем, как заговорить об этом смещении пластов в традиционном болгарском самосознании, сделать несколько замечаний о Ренессансе с православной точки зрения, приведя умозаключения двух проникновенных православных мыслителей и философов, уже покойных архим. Иустина (Поповича) и иеромонаха Серафима (Роуза).
        Удивительно, что оба они, каждый своим путем, приходят к выводу, что сущность европейского Ренессанса коренится в нигилизме, первопричина этому явлению — окончательный разрыв Запада с Христовым Православием в 1054 г., вследствие чего западное христианство начинает идти «путями своими» (срв. Пс. 124:5), ведущими его все дальше и дальше от крестного пути Востока. Отвержение Богочеловека и поставление на Его место человека — вот суть того, что называют Ренессансом. Мерилом всех вещей становится человек, в его грехопадении, со всеми его «хорошими» и «плохими» страстями. По словам отца Иустина, Бог выносится за пределы вселенной (ПКФЖ, 65) и в этом корень абсурда и деструктивного нигилизма в нынешней культуре. Возрождается не что иное, как язычество, но с новым, «рациональным» политеизмом — поклонением и рабским служением страстям и похотям ветхого, дохристианского человека. Гуманизм неизбежно развивается в атеизм, проходит через анархизм и заканчивается нигилизмом. В своей книге «Нигилизм — корень революций современной эпохи» [Nihilism. The Root of the Revolution of the Modern Age, Fr. Seraphim Rose Foundation 1994. В России известна под именем «Нигилизм – основа революции» — Прим. ред.] иеромонах Серафим (Роуз) прослеживает развитие нигилизма с момента его зарождения в виде т. наз. либерального ренессансового гуманизма до его последней фазы — деструктивного нигилизма, за пределы которого приходит «человек Новой эпохи», названный Писанием «человеком греха, сыном погибели», «противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом или святынею, так что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога» (2 Фес. 2:3-4). Над Европой исполняются евангельские слова Спасителя: «Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и не находит; тогда говорит: возвращусь в дом мой, откуда я вышел. И, придя, находит его незанятым, выметенным и убранным; тогда идет и берет с собою семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого. Так будет и с этим злым родом» (Матф. 12:43-45). Подобные взгляды о европейском гуманизме и «просвещении», как и об основополагающей роли римокатолицизма для их порождения, высказывает в ряде своих произведений и другой православный мыслитель — Федор М. Достоевский. Но это уже вопрос для отдельных размышлений. В данном случае для нас важна квинтэссенция гуманизма, расплодившего всевозможные антихристианские теории и понятия: «национализм, интернационализм, атеизм, прогресс, эволюция, культура: вот в чем наше спасение, а Ты уйди от нас», обобщает в виде притчи этос европейского Возрождения о. Иустин (ПЦЭ, 114). Следовательно, «национализм», как духовное представление, как политическая идеология, как философская идея привнесен в болгарское духовное самосознание извне, чтобы вытеснить оттуда истинное и исконно болгарское христианское родолюбие и чтобы послужить неболгарским по своей духовной сути политическим мечтаниям.
        После этого небольшого отклонения вернемся к вопросу о болгарской словесности.
        Прогласом к болгарскому Возрождению и его двигателем становятся светские исторические и гуманистические взгляды, заимствованные представителями болгарской интеллигенции, получившими свое образование на Западе — прежде всего во Франции и Англии. Не имеющий твердой умственной и духовной основы, способной противостоять утонченному антихристианскому духу западной культуры, болгарский интеллигент впитывает в себя вместе с некритичным восхищением и даже преклонением многие из взглядов, которые впоследствии послужат основой болгарской академической науке и просвещению. Прогрессистские идеи Просвещения захватывают на некоторое время и таких личностей, как молодой Васил Друмев, позже Климент — митрополит Тырновский и исповедник православной болгарской идеологии [3]. Лишенная из-за рабства возможности развить свой богатый духовно-интелектуальный потенциал на основе традиционного болгарского мировоззрения — Православия, одаренная болгарская интеллигенция не сумела нейтрализовать философскую отраву гуманизма проникновенной утонченной духовной философией Православия и таким образом усвоить умственные достижения Запада, передав их переоцененными и очищенными своему наивному и необразованному народу. Грех болгарской интеллигенции перед нашим, одаренным многими добродетелями, народом — очень большой! И это ощущали некоторые талантливые и нравственно-возвышенные его представители, как писатель Йордан Йовков [4]: «Интеллигенции не хватило времени, чтобы покаяться и очиститься. Та самая, которая привела Болгарию к катастрофам, опять встала у руля государства и повела его по старым путям. Сегодня она еще более грешна и еще более утвердилась во зле. Не знаю только, найдет ли в себе наш народ силы для нового подъема — иначе все потеряно…» Эти проникновенные слова Йовков произносит еще в 1931 году (ЙЙ, VІ, 351). Почти никто из нашей интеллигенции второй половины ХІХ века не прозрел сущность европейского гуманизма и пагубные последствия, которые он принесет нашему народу — нынешний нравственный развал, нигилизм и разложение культуры и традиций. Предупреждение митрополита Климента о том, что с исчезновением Православия как народной философии, как души болгарской души, исчезнет и болгарский народ, осталось «гласом вопиющего в пустыне». Однако, если сегодня отдаленность во времени делает заметными эти первые трещинки разрушения, тогда, под бременем ига, было неимоверно трудно предощутить заразное поветрие атеизма в его ранних формах либерализма и гуманизма. Так или иначе, предупреждение было отправлено еще во времена Иеремии — «так как вы оставили Меня и служили чужим богам в земле своей, то будете служить чужим в земле не вашей” (Иер. 5:19). А у премудрого Соломона то же самое выражено несколько иначе, но так же сильно: «Праведность возвышает народ, а грехи умаляют племена” (Притч. 14:34 по слав. тексту).

Тление смыслов — это выражение вбирает в себя многое; оно показывает нам начало и конец словесно-умственного распада личности человека, порожденный и возможный из-за распада христианской словесности; оно — порок падшей мысли, которым страдаем в той или иной степени все мы, отчужденные от Христовой правды, современные люди. В богослужении мы часто слышим молитву от «тлетворных ветров»; в духовном плане смыслы (не только слова, но и умственные способности людей, которые дают возможность для мышления и словотворчества) начинают тлеть, когда их обуревает непрестанный ветер страстей. Подверженная этому ветру, душа человека заболевает от невозможности понимать и принимать евангельские слова, а на более продвинутой стадии болезни — даже обыкновенные мысли человека, происходящие из нормального, т. е. христианского мышления. Нетленно единственно целомудренное слово. Или хотя бы слово, которое не принимает и не передает страстность и греховность, т. е. тление; слово, которое, хотя и не вышло из Божьих уст, хотя и несовершенно, но целомудрствует. Изначальный враг спасения человека ничто так не любит, как растлевать смыслы (умы и слова). Он знает, что придет момент, когда капля выточит камень, когда ум человека уже не сможет не только вбирать в себя, но и понимать здравые слова, «когда здравого учения принимать не будут … и от истины отвратят слух» (2 Тим. “:3-4), «внимая духам обольстителям и учениям бесовским» (1 Тим. 4:1); иными словами, ум человека впадет в такое всестрастие и внутреннее растление, что покаяние, т. е. его духовное исцеление, будет исключительно трудным, а человеческими средствами — невозможным.
        Слово «целомудрие», как видно из его корня, по своему этимологическому составу указывает на целостность, здоровье, неповрежденность и вообще на нормальное состояние внутренней жизни, на нераздробленность и здоровье личности, на свежесть духовных сил, на духовное благоустройство внутреннего человека. Целомудрие — это и целомыслие, целоумие, здравомыслие, здравомудрость… Оно и простота, т. е. неразрывное единство и целостность личности человека. Противоположное целомудрию растление — состояние внутреннего растления и раздробленности души, подобное разложению гниющего трупа в земле. Целомудрие — синоним нетления, развращенность — тлению, зловонию, гнилости.
        Тление болгарской словесности в целом, наверное, начинается с первых усвоенных идей гуманизма, и, прежде всего, с безбожной лжи о построении нового Вавилона, названного «земным раем» революционно настроенной болгарской интеллигенцией во главе с идеологами-воспитанниками революционного нигилизма, как Христо Ботев, Стефан Стамболов, Захари Стоянов и другими радетелями нашей национальной свободы; свободы без ее духовного ига — исполнения евангельских заповедей, без ношения креста Христова. До сих пор в национальном (!) болгарском гимне наша Родина называется «земным раем» — явное свидетельство языческого гуманистического мировоззрения, породившего этот текст. «Революция» в болгарской словесности начинается, когда воззрение о «прогрессивном» начинает преобладать над воззрением о «традиционном». В основе каждого поражения болгарской словесности неизменно стоит выбор между двумя идеологиями — идеологией Первого и Второго болгарского царства или идеологией «просвещенной» Европы.

Древнеболгарское слово «тло», от которого и корень слова «тление», означает «дно, плоская основа чего-то». В таком случае «растление» означает полное тление, развращенность души до дна. Оно — двойственность мысли, разнодушие, разномыслие, внутренняя разделенность, одним словом, оно — начавшееся до геенны разложение личности. Трагический пример такой двойственности дает нам поэзия Ботева; используя мелодическое звучание и внешнюю форму народной песни, он изрекает богохульства, которые наш народ никогда не изрекал в своих глубоко нравственных песнях. Вольтериане по духу, многие творцы после него завершают растление болгарских душ своим гуманизмом (речь не идет о духе человеколюбия, а о философском гуманизме, о котором мы раньше упомянули), своей антицерковностью, своим удалением от изначальных вопросов бытия и смысла, которые получают свое окончательное разрешение единственно во Христе. Взошедшая когда-то из чистого богословия, болгарская словесность в ХІХ веке начинает свой трагически самоуверенный ход к «без-словесию». По словам одного современного историка с православным мировоззрением, после 1878 г. в новоосвобожденной Болгарии прекращается процесс «целостного формирования новоболгарского языка на основе древнеболгарского. Это означает потерю части его богатства, отступление от библейских тем, образов и сюжетов, а также и введение латинских понятий в наш культурный словарь. В отличие от Западной Европы, а также России, болгары не вырабатывают собственный понятийный словарь на основе древнеболгарского языка, когда переводят смысл литературно-философских посланий европейских авторов. […] Писатели и литературные круги времен Возрождения и после 1878 года фактически не способствуют своими произведениями осмыслению болгарской старины как библейского сюжета. Правда, существуют некие механические попытки приложения христианских текстов к сценариям определенных драматических произведений. Существуют и попытки создавать литературные сюжеты на основе библейских тем. Но в нашей литературе в целом отсутствует дух Святого Писания (мы имеем ввиду новоболгарскую литературу — П.Т.). Отсутствуют темы греха, покаяния, милости, боголюбия, поиска истины, времени царств и рабства, не с точки зрения политических явлений, а с точки зрения освобождения и заключения духа. Отсутствует монолог исторической личности, которая колеблется в выборе между добром и злом, между благами Земного царства и Небесного Царства. Нет ни одной попытки в нашей литературе узреть притчу и урок Иова Многострадального в болгарском историческом бытии, чтобы таким образом вдохнуть народу силы для предстоящих веков испытаний. Не будет преувеличением, если скажем, что смысл притчи о праведном Иове Многострадальном из Библии — ключ к пониманию болгарской исторической драмы. […] Даже народное переложение притчи о верном Иове в песне «Даваш ли даваш, Балканджи Йово, хубава Яна на турска вера» («Отдаешь ты, Балканджи Иово, красавицу Яну турецкой вере»), даже эта прекрасная поэзия страдания за истину не дала толчок литературе в Болгарии». (СтЧ, 160-161)
        Здесь невозможно проследить целостное развитие болгарской литературы и словесности после Освобождения. В ней можно увидеть часы восхода, часы падения, часы безразличия к истине и вечности. Сам факт, что с этого момента начинается расслоение, размножение, растрачивание духовных недр болгарского исторического бытия, говорит о наличии тления, духовного распада. В этом ù. Йовков, например, видит «страшный упадок», при котором «все выстроилось в одну плоскость. Страшная нивеляция, которая втягивает в себя и вкусы, и язык, и все. Литература опять возвращается к публицистике и писаниям маниаков» (ЙЙ, VІ, 350). Полифония все больше превращается в какофонию, достигая в наши дни своей высшей степени дисгармонии и разобщенности — это время сверхиндивидуализма и себеобожения, богохульства и беспощадного цинизма… Авторов, которых занимают сущностные вопросы бытия и которые ставят темы библейской значимости, по пальцам сосчитать можно. Какая-то мощная светская стихия обрушивается на нашу культуру и затопляет ее, увлекая к далеким и незнакомым берегам. Чужое начинает угнетать, убивать родное, любимое, христианское, нравственное. Несмотря на это, в период до конца Третьего болгарского царства (1944 г., когда власть захватили безбожники – прим. ред.) новоболгарская словесность успевает совершить свой литературный подъем, достичь своего расцвета и зрелости. А потом наступает период глубокого упадка.

Падение болгарской словесности не заканчивается в безвременье коммунистической темницы. Вопреки строгому темничному режиму, яростному клишированию, вырыванию с корнями, сличению старых традиций в словесности, поколения семидесятых начала восьмидесятых годов ХХ века все еще имели радостную возможность выучить родной язык в среде, относительно закрытой для «без-словесия». Действующая в то время цензура все-таки берегла школы от разложения, чей запах доносится до нас сегодня от увядших слов кризиса. Но безбожная идеология без милости, без мысли и чувства пресекла нашу литературную традицию, уничтожив преемственность в болгарском литературном стиле и правописании, и создала предпосылки для уничтожения «нашего а-бэ-вэ» [«наше а-бэ-вэ» — выражение Бойчо Огнянова, героя романа Ивана Вазова «Под игом» — прим. ред.] [5]
        Как мы уже сказали, духовный двигатель всех этих перемен в словесности предельно ясен — отпадение от истинной исторической и религиозной миссии болгарского слова: благовестить, просвещать, служить спасению душ человеческих; миссия, которая не исключает и светские формы словесности.
        Переход от церковно-религиозной словесности к светской литературе в сущности легко можно объяснить мощным влиянием в нашей стране европейской культуры, которая по-вольтериански ненавидит все христианское и «закоснелое». Поставленное в услужение Земному царству, болгарское слово естественно поднатуживается, рождает и увядает. Оно теряет тот приснотекущий источник живой воды, который мог питать родную словесность во все века, независимо от внешнеполитического устройства Болгарии — священное слово Божие. Перенесенная на зыбкие пески сего мира с его ложными мечтаниями, страстями, вожделениями и грехами, болгарская словесность идет к своему закату, который находит свое выражение в ее самоисчерпании и потере ее корней в наши дни. Достаточно лишь посмотреть на первые болгарские рассказы, повести и романы, чтобы узреть там начало конца. С некоторыми небольшими исключениями мы не ощутим в них дух Евангелия, Христова Православия. Без этой духовной соли слово идет к развалу – «без-словесию». Либеральные политические режимы упрямо навязывают в учебниках произведения, которые нужно выбросить из нашей словесности, независимо от гениальности их авторов — увы, не евангельская нравственность является ведущим критерием в созидании нашей литературной науки! Вместо того, авторы нравственного слова с евангельскими посланиями к читателю, как, например, Тодор Г. Влайков, отсутствуют в школьных программах. Частично отчужденная от христианства интеллигенция уже не желает возвращаться к «немодным» вечным библейским темам о покаянии и духовном спасении, но принимается со всеми силами отчуждать наш народ от его исконных христианских устоев и веры. Обращаясь спиной к историческому пути своего слова, только что вылупившаяся рать модности начинает хулить обеты крещенного древнего народа. Начинают угасать последние звезды надземной, евангельски-возвышенной, истинной философии болгар. Наверное, последним гигантом возвышенной словесности остается Йовков, этот одинокий жнец на вытоптанной ниве родной литературы. Большинство творцов принимаются разрешать давно разрешенные Христом «вечные вопросы» человеческого грехопадения и страстности.

        Несколько опустошительных войн, среди них и две мировые, три национальные катастрофы, среди которых — одно кровавое царство красного безумия — вот итоги «нового пути», вот «смыслопорождающие» факторы нового болгарского сознания. Отрадно, что и поныне наш народ не потерял полностью свое чутье к духовно истинному и верному, что все еще ищет слово истины, евангельскую правду, церковную проповедь. Души болгар жаждут, но и наемников слишком много! И чтобы не потерять себя на сложном извилистом пути к нынешнему положению, сделаем обобщенную оценку сегодняшнего состояния болгарской словесности, чем закончим этот довольно беглый обзор вопросов, которыми человек может заниматься всю жизнь.

Многие сегодня видят беспутицу, в которой находится болгарская словесность — университетские преподаватели и учителя, писатели и поэты, критики и исследователи… Но сколько из них верно нащупывают, где кроются корни этой беспутицы? «Болгарская литература, сама не сознавая этого факта, как-то мертва», заявляет Александр Кьосев на теоретической конференции «Что произошло с болгарской литературой после 1989 года?» (г. «Культура», № 45/17 ноября 2000 г.) «Мир меняется радикально — медийно и дигитально, меняются формы коммуникации, смещаются границы социальных групп». Причем пошлость, наглая бессловесность неуступчиво и нахрапом выселяет из наших земель достойное болгарское слово. «А в Интернет-литературе мы видим радостный произвол недоросля, который пишет, что ему вздумается, с удовольствием насмехается над наличными и отсутсвующими авторитетами… Вообще в Интернет-литературе сегодня не существует никаких санкций, нет редакторских и издательских институций, не существует представления о болгарском национальном литературном каноне…» (там же).
        Более глубокие наблюдения за нынешним болгарским словом делает доц. Валери Стефанов, декан Факультета славянских филологий Софийского университета: «Публичное слово вызывает у нас ощущение, скорее всего, распада многовекового словесного здания, чьи основы положили святые солунские братья. Ибо вопрос на повестке дня — можем ли мы обновить свои судьбы тем словом, которое мы имеем на сегодняшний день? […] Ибо нынешнее слово — слово отсутствующего авторитета. Все говорят шумно и много, но некому стать отцом смысла, стать его гарантом с беспрекословной властью авторитета … Слово, которое один немецкий философ определял как обиталище бытия, устрашающе превращается в свалку быта… Средства массовой информации — самое доступное зеркало нашей тотальной беспечности к смысловому объему слова... То, что угрожает обществу, это отсутствие, нехватка людей слова в некотором пока еще возвышенном смысле… Я знаю, что если ценности не воссоздаются в языке, никакие писаные доктрины о ценностях не могут выжить, ни одна общность не будет иметь будущее. Ее никак не изменят избитые от употребления лжезаклинательные слова и фразы, как «демократия», «нормальный мир», «цивилизационный выбор», «европейские ценности» и пр. … Нам нужно опять напомнить себе миссию Университета и Школы. Мы должны отстоять их как места иной речи, иной меры. Они места святые, так как берегут слово, а слово бережет нас не от чего иного, как от падения в пустоту».
        Но, к сожалению, осознавшая беду болгарская интеллигенция как раз не видит сегодня в христианском слове нашего прошлого того «отца смысла», который может уберечь наш язык от тления смыслов. Ибо без священного слова истины, без чистых нравов и церковности никакие университеты и школы, построенные как раз по почину и образцу западного гуманистического культа человекобога, не могут гарантировать нам целостность, т.е. целомудрие, целомыслие, целобытие родной словесности.
        Сегодня книжный рынок завален всякими эзотерическими, криминальными и скандальными произведениями. Между прошлым и настоящим всего за десять лет отверзлась непреодолимая пропасть. «Свобода» дала последний толчок к полному тлению смыслов. Стало бессмысленным писать со смыслом. И это и есть самый страшный нигилизм, в который впадала болгарская культура. Но и вправду говорят, не рой другому яму, сам в нее попадешь.
        Самое страшное, что стесненное культурное пространство, оставшееся после сосланной в прошлом родной словесности, заняла газетная «проза», которую с полным правом можно назвать пиром «без-словесия». Сегодня литературные критики пытаются «осмыслить» явление «газетной культуры», даже увидеть в ней якобы новую форму словесности. А это же полная нелепица. Единственный весомый анализ этого явления можно сделать, если проникнуть до его духовных трясин — а там затаился болотный дух ненависти ко всему христианскому, которое как-то уцелело в нас после стольких мук и отстаивания: дух ориентального хамства, беснующийся извергать хулы и безумия, одинаково чуждые всему христианскому и всему болгарскому. Именно газеты-однодневки стали самыми ожесточенными разрушителями человечности, доброчестия и нравственных устоев нашего народа и в такое историческое время, когда болгарам необходимо было вернуться к своему христианскому прошлому, припомнить позабытые вечные ценности своего духовного бытия, возвратиться в свою родную Церковь. И если не было бы нескольких озадачивающих исключений, мы могли бы подумать, что газеты после 1989 г. поставили себе одну единственную основную задачу — погубить методично и целенаправленно остатки православного христианского сознания болгар, разлагая мышление, плодя распущенность и пошлость, шокируя, развращая и доуничтожая болгарское слово. Да, сегодня газеты — идолы, которым так много людей кланяются, воспринимая грубо навязанные ими «стандарты» и «нормы» мышления и бездушия. Средства массовой информации — новые «болгароубийцы», которые хотят превратить наш народ в жалкую толпу слепых Самуиловых воинов [6]. И какова настоящая цель всего этого? «Так человек путается в своих представлениях — отвечает нам журналистка Ива Николова (г. «Новинар», 24 мая 1997 г.), — поддается психозам, понимает: что бы ни случилось, в этом нет ни смысла, ни мысли,… и он становится рабом». Растлители нашего родного языка ясно осознают, что невозможно проповедовать слово покаяния людям, отвыкшим от нормального человеческого слова. Уничтожая болгарскую речь, они уничтожают у молодых поколений саму способность мыслить, превращают их в одушевленные предметы медийного воздействия, в рабов «нового мирового порядка», ввергая их в бездну параноидального демонского «без-словесия», в обреченность постмодернизма «мыслить без смысла». Мы даем себе отчет в том, что это и есть цель врагов Православия и христианского общества и культуры — не просто погубить наш народ, ибо тогда он был бы таким, каким он был во время пятивекового турецкого рабства, народом-мучеником, но и вконец уничтожить нас, после того как бросят нас в грязь позора и нравственного разложения.
        Больными нетерпимостью к своим историко-культурным корням оказались не только многие журналисты. На болгарскую словесность подняли руку и некоторые безродные представители гуманитарной интеллигенции, которые дошли до того, что говорят о подмене кириллицы латиницей. Об их доводах не будем говорить — они просто жалки и достойны пренебрежения — якобы мы так легче приобщимся к европейской культуре (полнейшая бессмыслица!), иначе мы не сможем работать в Интернете, где якобы нет возможности использовать кириллицу (бессовестная ложь!), таким образом наша культура, мол, станет престижней и более известной на Западе (как будто кириллица ей мешает!). Сущностный вопрос, однако, иной: какое самосознание стоит за подобными мыслями, каковы люди, которые хотят, чтобы были перерезаны духовные вены болгарского народа, погребено наше историческое наследство, переплавлена болгарская культура как второсортная бумага?
        Без сомнения, каждый, кто посягает на устои нашего народа — в первую очередь, на его православную веру, а потом и на болгарскую словесность, эту колыбель нашего христианского сознания и духовного бытия — не может быть ни христианином, ни болгарином. И совсем не удивительно, что все предложения о латинизации нашей письменности приходят из-за границы — или от иностранцев, или от болгар, оставивших свою Родину. Все больше и больше «прогрессивных» людей трудятся над ослаблением связей нашего языка со славянским, златоструйным православным литературным словом! И как мало их ныне, наших народных будителей, а как раз именно сейчас они нужны болгарам, как родник в пустыне! В нынешней болгарской школе предмет литература — один из находящихся в наибольшей степени под непосредственной угрозой из-за неотразимого влияния видеокультуры на самых маленьких болгар. А эта видеокультура имеет одну цель — создание «нового человека» без рода и Отечества, без идеалов и принципов, оторванного листа, податливого всякому внешнему влиянию именно из-за безграничной уверенности в свою собственную свободу…
        Одновременно с журналистским вандализмом болгарская словесность опустошается и от неправильного подхода многих к изучению иностранных языков. Спору нет, что сегодня болгары нуждаются в усвоении иностранных языков, но родителям нужно знать, что это не должно случиться до того, пока в нежную детскую душу не укоренилась прекрасная родная речь. В противном случае ребенок не научится думать ни на иностранном, ни на родном языке.
        От всего сказанного естественно рождается вопрос: «Что мы можем сделать, чтобы уцелеть как православные христиане и как болгары?» «Если… смирится народ Мой, который именуется именем Моим, и будут молиться, и взыщут лица Моего, и обратятся от худых путей своих, то Я услышу с неба и прощу грехи их и исцелю землю их», говорит Господь Вседержитель (2 Пар. 7, 14). Сегодня мы снова под игом. Нынешние янычары отнимают у нас не наших детей, а возможность, чтобы они получили христианское домашнее воспитание, навязывая им оккультную систему безнравственных языческих «ценностей» путем неограниченного влияния видеокультуры и средств массовой информации. Между «преуспевшими» (в грехе, богоборчестве и себеразложении) новыми поколениями и старой христианской Болгарией все больше и больше увеличивается пропасть, в которой по замыслу идеологов нового мирового порядка и сознания должны погаснуть и последние, все еще мерцающие угольки христианского просвещения у нас. Вот почему нам не надо забывать Христовы слова: «не наложу на вас иного бремени; только то, что имеете, держите, пока приду» (Откр. 2, 24-25). Духовный подвиг православных христиан сегодня состоит именно в отстаивании веры, их нравственных устоев, их христианской культуры и словесности, их исторической и родовой памяти. Последней Родиной болгарина остается Православная Церковь и православный дом. В первые века христианской эры образование маленьких христиан не было «легитимным» — государство не занималось их воспитанием. Так обстоят дела и сегодня. Охваченное «раскрепощенным» стремлением к полной плотской обеспеченности, материальным благам и преуспеянию, современное болгарское государство нерадит о духовном воспитании своих будущих поколений. Сильно ограниченные в возможности создавать свою современную христианскую словесность, мы должны бережно хранить и передавать грядущим поколениям наше культурное историческое наследство и память о старом и добром, чистом болгарском слове.

Когда мы смотрим назад, на патриархальный путь болгарской словесности, горе сжимает наши сердца — какое богатство было у нас! Трудным был путь болгарского слова через века и, наверное, поэтому нам нужно еще больше любить его, ценить и учить ему детей. Мы опять повторим — без слова не может быть создана личность человека. «Без-словесие» — демонская пародия слова, издевательство и мщение человеку за красоту дарованного ему Богом слова. Будем же помнить и читать Божие слово, будем же любить болгарскую речь, будем же беречь драгоценное наследство родной словесности для грядущих поколений болгар-христиан!

П. Тодоров

Примечания:

        1. Аналитизм — языковое явление, при котором отношения между словами в предложениях выражаются не словоформами самих слов, а с помощью других, служебных слов, порядком слов в предложении и другими средствами. >>>
        2. Этос (от гр. ethos, привычка, нрав; характер, образ мышления, образ жизни) — понятие, используемое прежде всего в этике, социологии, культурологии и богословии; смысл этого понятия не всегда постоянен, поскольку оно или обобщает, или контекстуально подчеркивает данные значения из богатого семантического гнезда слова «этос». Так что «этос» выражает как глубинную целостность характера, мыслительную и ценностную установку, присущие данному индивиду, народу, эпохе, культуре, общности и определяющие содержание конкретных принципов, правил, норм, характерных черт, обычаев индивидуальной и общественной жизни, так и сами эти принципы, правила, нормы, характерные черты, обычаи, просто взятые в их совокупности. Если их всех уподобить ветвям дерева, то этос — корни и ствол этого дерева. >>>
        3. Васил Друмев (митрополит Климент) (1841 – 1901), болгарский писатель и общественный деятель. Окончил Одесскую духовную семинарию и Киевскую духовную академию (1869). В 1869–1873 гг. – один из основателей Болгарского литературного общества в Браиле (Румыния). После принятия в 1873 г. духовного сана навсегда оставил занятия литературой. С 1884 г. – Тырновский митрополит Климент. Как литератор приобрел известность в качестве автора сентиментально-романтической повести «Несчастное семейство» (1860, рус. пер. 1880). Особую значимость для становления болгарской литературы имела историческая драма В. Друмева «Иванко – убийца Асеня I» (1872), написанная в традициях исторических хроник Шекспира, а также трагедии А.С. Пушкина «Борис Годунов»: на основе событий болгарской истории XII в., в ней ставятся проблемы властолюбия и долга, столкновения интересов государства и отдельной личности. Пьеса Друмева, написанная на пике начинающегося возрождения Болгарии, сыграла значительную роль в развитии болгарской драматургии (о нем). >>>
        4. Йордан Йовков (наст. фам. Стефанов) (1880-1937) — болгарский писатель. Рассказы (сборник «Старопланинские легенды», 1927), повесть «Жнец» (1920) из жизни болгарского села. Психолого-бытовые пьесы «Албена» (1930), «Боряна» (1932). >>>
        5. Роман Ивана Вазова (1850-1957) «Под игом» был первым произведением, которое представило миру новую болгарскую литературу. Выйдя в свет в конце 80-х годов XIX столетия, этот роман очень скоро завоевывает широкую популярность и переводится на многие языки. Для зарубежного читателя он является как бы окном в Болгарию, позволяющим увидеть жизнь страны и национально-освободительную борьбу, которую вел болгарский народ на протяжении второй половины XIX века (см. здесь). >>>
        6. В 1014 году после разгрома войск Самуила византийский император Василий II (получивший прозвище Болгароубийца) захватил в плен 15 тысяч болгарских воинов и приказал их ослепить, оставляя на каждую сотню по одному одноглазому поводырю. Эта катастрофа завершила первый период истории Дунайской Болгарии (1018 год). После этого Болгария почти 170 лет находилась под властью Византии. >>>

Указанные авторы и произведения:

        Иг = Собрание писем святителя Игнатия, епископа Кавказского, сост. игумен Марк (Лозинский), М.-СПб. 1995
        СтЧ = Стефан Чурешки, «Християнство и история», С. 1998
        ДА = Димитър Ангелов, «Българската народност през вековете», С. 1994
        ПКФЖ = Архимандрит Юстин Попович, «Православието като философия на живота», Света Гора 1999
        ПЦЭ = Архимандрит Юстин Попович, «Православная Церковь и экуменизм», М. 1993
        ДПЦ = Jеромонах Д-р Jустин, «Догматика православне цркве», т. I, Београд, 1932
        У = К. Д. Ушинский, «Родное слово», Новосибирск, «Мангазея», «Детская литература», Сибирское отделение, 1997


Приложение №1. Вкратце о болгарской литературе

        Золотой век древнеболгарской литературы начался во второй половине 9 в., когда Болгария первой среди славян приняла христианство, а святые Кирилл (ум. 869) и Мефодий (ум. 885) и их последователи, прежде всего Иоанн Экзарх Болгарский (ум. ок. 930), перевели византийские христианские тексты на старославянский (церковнославянский) язык. Серебряный ее век завершился в 14 в., когда Второе Болгарское царство пало под натиском Османской империи в 1396. Литература свелась к рукописным сборникам религиозно-нравоучительных сочинений, т.н. дамаскинам (по образцу проповедей греческого епископа 16 в. Дамаскина Студита).
Национальное возрождение началось в 1762, когда монах Паисий Хилендарский (1722–1798?) завершил свою Славяно-болгарскую историю. Революционная антитурецкая агитация достигает наибольшей остроты к 1876 – году неудачного Апрельского восстания, во время которого погиб крупнейший поэт и революционный деятель Хр. Ботев (1848–1876).
        После освобождения Болгарии Россией в 1878 Апрельское восстание было воспето И. Вазовым (1850–1921) в классическом романе «Под игом» (1889). Автор многочисленных рассказов, путевых заметок, повестей, пьес и стихов, Вазов стал непревзойденным выразителем национального духа. Возросшего на национальной почве обывателя увековечил в образе Бая Ганю писатель-юморист А. Константинов (1863–1897).
        В начале 20 в. критик К. Крыстев (1866–1919) и его журнал «Мысль» готовили выход болгарской культуры на международную арену. Особенно ценным было участие в журнале таких авторов, как П.Славейков (1866–1912), автор эпической поэмы Кровавая песня, посвященной Апрельскому восстанию; прозаик П. Тодоров (1879–1916), писавший элегические идиллии в прозе, и превосходный поэт и драматург П. Яворов (1877–1914). Следующим этапом литературного развития был символизм, представленный творчеством Н. Лилиева (1885–1960) и Т. Траянова (1882–1945). От имени обреченного поколения Первой мировой войны свидетельствовал лирический поэт Д. Дебелянов (1887–1916), погибший на фронте в возрасте 29 лет.
        Литература между двумя мировыми войнами переживала период расцвета, что в значительной степени отражалось на страницах журнала «Золотой рог», который издавал критик В. Василев (1883–1963). Выдающимися деятелями литературы того времени были поэтесса Елисавета Багряна (1893–?) и прозаик Е. Пелин (1877–1949). Однако наиболее видным прозаиком 20 в. принято считать Й. Йовкова (1880–1937), чьи рассказы из сельской жизни вошли в сборники «Старопланинские легенды» (1927) и «Вечера в Антимовском постоялом дворе» (1927).
        Приход коммунистов к власти в 1944 г. обескровил литературную жизнь. На какое-то время такие писатели, как Вазов, были преданы анафеме, и читателям приходилось довольствоваться либо небесталанными поэтами-коммунистами недавнего прошлого, как Х. Смирненский (1898–1923), Н. Вапцаров (1909–1942), либо литературными функционерами вроде Х. Радевского (р. 1903).
        После политической «оттепели» 1956 г. началось возрождение культуры. Правда, многие писатели предпочли выбирать темы из прошлого. Э. Станев (1907–1979) писал о средневековой Болгарии; А. Дончев (р. 1930) создал волнующий роман о насильственной исламизации страны в 17 в. –« Время выбора» (1964); Д. Талев (1898–1965) опубликовал монументальную трилогию из болгарской жизни 19 – начала 20 вв. Явилось талантливое поколение лирических поэтов, боготворивших А. Далчева (1904–1978), никогда не склонявшегося перед сталинистами; среди этих поэтов - Блага Димитрова (р. 1922) и К. Станишев (р. 1933). В популярной пьесе «Тропинки» Н. Хайтов (р. 1919) критиковал тупую бюрократическую косность. Талантливый рассказчик П. Вежинов (1914–1984) правдиво изображал житейские будни. Сатира нашла свое выражение в поэзии Р. Ралина (р. 1923) и прозе Й. Радичкова (р. 1929). Наконец, были литераторы-диссиденты вроде поэта К. Павлова (р. 1933), их почти не печатали, однако они пользовались широчайшей известностью.
        Существует болгарская литература и в зарубежье. Х. Огнянов, поэт старшего поколения, живет в Германии, в Париже живут и пишут на французском языке Ц. Тодоров (р. 1939) и Юлия Крыстева (р. 1941), ставшие признанными теоретиками литературы. Прозаик Георгий Марков (1929–1978), ставший в Лондоне жертвой политического убийства, оставил захватывающие воспоминания об интеллектуальной жизни Болгарии после 1944 г. –« Правда, которая убита» (опубл. 1988). (источник здесь). (Начало)


На главную страницу | Содержание

© 2004. Православна беседа, русская версия. Перепечатка материалов разрешена при условии указания ссылки на автора, название и адрес сайта pravoslavie.domainbg.com/rus. Если Вы хотите получать известия о новых поступлениях на нашем сайте, напишите нам по адресу pravb(@)bulpost(.)net (вводя адрес удалите скобки), а в поле subject Свои отзывы можете оставить здесь.

ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ — www.logoSlovo.RU