Язык священный прадедов моих


Церковнославянский язык в православном богослужении сегодня — размышления филолога

«Церковно-славянский язык, — пишет в предисловии к своей «Грамматике церковнославянского языка» иеромонах (а теперь архиепископ) Алипий (Гаманович), — как указывает самое название, является языком специального назначения. Название «церковный» указывает на употребление его в церковном богослужении, а название «славянский» указывает на то, что им пользуются славянские народы, к которым принадлежат главным образом русские, сербы и болгары» (1). С самого начала обратим особое внимание на качество «церковности», которое отличает богослужебный язык православных славян — именно оно будет тем ориентиром, которым мы будем руководствоваться при определении места и значения церковнославянского языка, богослужебного языка родной нашей Церкви.
        Каковы особенности церковнославянского языка, делающие его существенным и нужным в православном богослужении сегодня? На первом месте мы поставим «церковность» — качество, значительно отличающее его от любого другого употребляемого в современности языка. Каждый болгарин знает, что святые братья Кирилл и Мефодий не только создали славянскую письменность, но с переводом Св. Писания и православных богослужебных книг на староболгарский язык положили начало литературной культуры всех славян. Духовной основой их деятельности было желание просветить Христовой верой не ведающих истинного Бога славян, погибающих во мраке язычества, и приобщить к Церкви их многочисленные племена. Рождение народа нашего от воды и Духа было рождением и нашей православной культуры, которая изначально была погружена в церковность и богоустремленность. Поэтому литературный древнеболгарский язык появился именно как церковный. Цель его создания — церковная. Хотя он и изваянный из камня живой славяноболгарской речи, но никогда не был идентичным разговорному языку и не спускался на уровень повседневного, бытового общения. «Письменность Кирилла и Мефодия — не механическая фиксация живой речи, <…> а созданный <…> литературный язык (выдел. П.Т.), специально предназначенный для переводов греческой церковной книжности. Грамматика и лексика церковнославянского в ряде моментов отражают строй греческого языка, поэтому вряд ли можно говорить о том, что в X веке славянское богослужение было более понятным, чем сейчас» (2). Во многих отношениях наши предки, которым нужно было полностью изменить своё мировоззрение, сталкивались с гораздо большими трудностями в принятии нового письменного языка, особенно в связи с тем, что в старые и «пропитанные» языческим смыслом слова уже вкладывалось новое, христианское значение.
        Церковнославянская письменность и язык насыщены православным духом, они являются одной из тайн православной славянской культуры и церковности.
        Проблема «понятности богослужения» — на уровне языка — имеет много общего с другими проблемами современной культуры, о которых не лишним будет упомянуть в желании рассеять заблуждение, что если что-либо в данном (историческом) языке труднодоступно на первый взгляд, то оно — устаревшее и должно быть подменено новым и более доступным). В своем неустанном движении от «ветхого» к «новому» человечество никогда не проявляло безоглядной торопливости в отношении к плодам цивилизации. Напротив, оно ставило культурные ценности выше материальных, при этом его отношение к классическим произведениям и авторам всегда было определенно почтительным, а иногда даже благоговейным, и им осуждалась всякая попытка заменить или фальсифицировать оригинальные произведения человеческого творчества. И в наши дни в Англии драматические произведения В. Шекспира переиздаются и ставятся на сцене на оригинальном языке автора; язык этот трудно понять даже образованному англичанину, но никто (насколько нам известно) не дерзнул «перевести» творения Шекспира на гораздо более бедный и мелкий современный английский язык. На основании чего тогда должно устранить от богослужения родной нам по происхождению церковнославянский язык?
        У церковнославянского языка глубокие корни в греческом богослужебном языке Восточной церкви, от которой наш народ принял св. Христову веру. «В Греческой Церкви, — пишет о. Валентин Асмус, — существовал богослужебный литературный язык. Это был язык всей византийской культуры. <…> В Византийской Империи давно уже существовала ситуация двуязычия. С одной стороны, был язык разговорный, народный, на котором могли говорить иногда даже образованные и знатные люди у себя дома, в быту. С другой стороны, существовал язык литературный, который сложился уже при Платоне и Александре Македонском. Это был язык не только всей светской литературы, это был язык и живого церковного слова, это был язык церковной проповеди. О богослужении и говорить нечего, богослужение существовало только в формах этого языка» (3).
        Созданная византийскими гимнографами богослужебная творческая традиция была перенесена без изменения в славянские народы святыми равноапостольными Кириллом и Мефодием. Эта традиция и определяет границы современного литургического творчества, как у греков, так и у славяноязычных православных гимнографов: и в наши дни составляются новые службы на византийском греческом языке (являющимся богослужебным в Греческой православной церкви) и на церковнославянском. Перевод богослужебных книг на древнеболгарский язык — точное отображение оригиналов, даже если при этом необходимо было использование нехарактерных для славянской речи синтаксических оборотов и введение незнакомых, нововыкованных слов и выражений. На этой основе церковнославянская гимнография ввела свои самобытные и одновременно глубоко традиционные произведения — основе, которая не существует в новоболгарском языке именно из-за светскости образования и культуры у нас, связанных неразрывно с качеством нецерковности, и даже противоцерковности. Воцерковление легко понятного новоболгарского языка, если оно вообще возможно в условиях наблюдаемого сегодня всеобщего духовного падения, отразившегося и в разложении нашего языка, никак не может начинаться с перевода богослужебных книг на новый, разговорный язык. Для такого процесса, в современных условиях, нужно наличие активной и здоровой духовной церковно-культурной среды, в которой будет возможно создавать истинные православные духовные ценности. Чем слабее такая среда, тем труднее удерживает ценности, которые она призвана возвышать, тем труднее становится перевод этих ценностей на язык, в котором всё более и более агрессивно растлевают слова и смыслы современной нецерковной, сильно приниженной и очень часто враждебной Церкви культуры. Вот почему церковнославянский язык и остаётся одним из факторов сохранения церковности и православной духовности нашего народа, столь обнищавшего в отношении православности и церковности.
        Благодаря верности первообразу своему, церковнославянский язык имеет способность, которую, строго рассуждая, невозможно сохранить в эвентуальном переводе на аналитический язык*, каким является современный болгарский. А именно — полное единство средств выражения. Иными словами, определённому слову (или значению, если слово употребляется с разными значениями) в греческом оригинале всегда соответствует единственное слово в древнеболгарском (ныне, церковнославянском) языке. Таким образом, богослужебные тексты приобрели свой целостный облик, который ограничен по отношению к соответствующему развивающемуся разговорному или литературному языку. Но в этой ограниченности богослужебная поэзия защищена от душевности многоцветного светского литературного языка, который изобилует синонимами и пленительными выражениями, способными вызвать эстетическую усладу, присущую только автономному эстетизму, но не породить глубокие и чисто духовные чувства. В сравнении с таковым языком церковнославянский язык выглядит убогим, но ему присуща иная, трудно понятная и целомудренная красота. Очень метко описывает это положение архимандрит Рафаил (Карелин): «Следует отметить, что в богослужебных текстах мастерски использован точно и строго очерченный круг изобразительных средств. Это делалось древними гимнографами для того, чтобы не подменить духовных переживаний эстетическими, то есть душевными, не обременить ума молящегося художественной информацией и тем самым не оземлить молитву…» Если соблюсти эти принципы при эвентуальном переводе богослужебных книг на современный болгарский язык, получилось бы недопустимое с художественно-эстетической точки зрения оскудение лексики, в результате которого осовремененные церковные гимны звучали бы непоэтично и даже скучно. Если же нарушим этот святой принцип богослужебного перевода, получится что-то вроде поэтической рецитации художественно ярких, но расцерковлённых гимнов, неспособных соединить в одну общую и глубокую молитву богомольцев. И в обоих случаях результат будет тот же — расцерковление.
        Кроме исконного богослужебного предназначения, церковнославянский язык, как древний, имеет и другие достоинства, которые ставят его высоко над современным болгарским языком. Эти отличия очень удачно выражены архимандритом Рафаилом: «Древние языки более подходят к цельному синтетическому восприятию, новые — к аналитическому, дробному; древние — к созерцанию, новые — к логизированию; древние языки полны энергии и эмоций, новые в сравнении с ними носят рационалистический, описательный характер. Древние языки дают большую возможность соприкоснуться с глубиной явлений, с духовными субстанциями, сделать человека участником событий, современные — изложить явления в определенной системе и дать их анализ» (5). Эти особенности греческого церковного языка совершенно справедливо можно отнести и к церковнославянскому языку — с ними тесно связаны и церковно-певческие традиции славянских поместных церквей. Церковные мелодии так сильно «споены» с этим языком, что современный перевод «искривил» бы старинные лады и растянул бы богослужебные песнопения почти вдвое, ломая торжественное звучание традиционных напевов. Морфология и синтаксис церковнославянского языка обладают двумя ценными для богослужения свойствами, недостающими в современном болгарском, — собранностью, или лаконичностью, по причине наличия в нем падежей (а это — причина его особой напевности, мягкости и плавности) и точности, строгого придерживания переводчиков византийских оригиналов. В своем животрепещущем сочетании эти качества делают церковнославянские богослужебные песнопения легко запоминающимися и удобными для всенародного пения.
        Для святого дела молитвенного общения с Царем Царей необходимо особенное, глубоко благоговейное отношение к словам, при посредстве которых это молитвенное общение совершается. Словеса церковнославянского языка благодатно напоены неземной красотою, молитвенностью и духовностью. Их несчетно много раз произносили уста святых людей. В отличие от современного болгарского, у церковнославянского языка есть духовная полнота выражения и непередаваемая глубина смысла. Многие из слов нашего современного языка, которыми пользовался бы эвентуальный перевод богослужебных книг, пропитаны двойственным смыслом и непристойными значениями, привнесенными позже. Так, например, во многих гимнографических произведениях Церковь воспевает сверхъестественное Рождество Христа из девической утробы. Для святого и целомудренного церковнославянского языка всё называемое — свято и целомудренно. Воспевая это таинство, он совмещает богословскую глубину с поистине детской, неподдельной невинностью выражений. В одном из прекраснейших гимнов, посвященных Пресвятой Богородице, говорится: «Ложесна бо Твоя престол сотвори, и чрево Твое пространнее небес содела». Здесь употреблены два слова, правильный церковный перевод которых на современный язык невозможен: ложесна и чрево, так как это параллельно связанные синонимы — приём, характерный для церковной (и вообще древней) поэзии. Единственное уместное слово, неоскверненное разными подтекстами, на современном болгарском языке — утроба. Оно является точным переводом второго слова, употребленного гимнописцем (на слав. «чрево»). Но этим словом придется переводить не одно только, а пять церковнославянских слов: «бок» (в значении «утробы» употреблено, напр., во фразе «Бог из боку Твоею пройде», в двойственном числе на греч. lagones, точный перевод которого касается также детородных уд, см. 3 Царств. 8,19, Богород. акафист), «ложесна» (точный же перевод слова «ложесна» — матка, женский детородный уд, с греч. metra), «чрево», «утроба», «чресла» (напр. «Прекрасный, от чресл Твоих девических воплотися», Октоих, канон глас 3-й на малом повечерии в четверток вечера, песнь 9, 4). С другой стороны, существуют церковнославянские слова, дословно соответствующие словам греческих оригиналов, которые более многозначны. Именно это даёт гимнографу пространство для часто встречаемых в богослужебной поэзии «словесных игр». Таково, например, слово «страсть». Первое его значение тождественно современному слову «страсть». Но с богословской точки зрения оно означает и «страдание». (В современном русском языке сохранилось это древнее значение слова, но в болгарском оно отсутствует, за исключением выражения «страстна седмица», где это значение остаётся для многих непонятно — прим. перев.). Как в таком случае перевести выражение: «страстию Твоею, Христе, от страстей свободихомся»? Тут возможны два варианта перевода слова «страсть»: «Твоими страданиями, Христе, мы освободились от страстей», но и от страданий. Ни один из двух возможных переводов не объемлет полноту славянского слова. Страсти неизменно причиняют страдания, и в этом, и в будущем веке. С другой стороны, страдания — неотъемлемая доля самих страстей, поскольку они являются болезнью человеческой природы. Как передать это одним словом на современном болгарском языке? Таких примеров непереводимости благолепных церковнославянских речений множество. Взять в пример только прекрасные по своей богословской глубине и поэтичности ирмосы! Но ограничения настоящей статьи не позволяют нам приводить их подробное исследование.
        Язык какого-либо народа неизменно несет на себе отпечаток душевности этого народа, самое возвышенное проявление которого выражается в национальном идеале. И если (как это в нашем случае) тот идеал — нецерковный, но от мира сего, если он — не богоугождение и святость, тогда нет оснований упрекать Церковь за то, что она придерживается языка древней, но церковной Болгарии. Современный болгарский язык, каким мы его видим в ежедневной прессе и литературе 21 века, далёк по духу не только от Церкви, но и от языка недавних творцов болгарской национальной литературы, таких, как Иван Вазов, Пенчо Славейков, Пейо Яворов. Меняется сознание — меняется и язык. Болгарин стал чуждым не только своей родной Церкви, но и своим добрым, христианским традициям не столь далекого прошлого. И он не понимает не только слово Церкви, но и слово знаменитейших своих писателей и поэтов. Достаточно почитать только газеты или посмотреть телевидение, и мы увидим, к какому плачевному состоянию пришло родное слово, некогда ювелирно обработанное нашими писателями, поэтами и учёными.
        Болгарские писатели, дорожившие родными традициями, пользовались в своих произведениях словами и выражениями, взятыми из церковнославянского языка (напр., «патриарх современной болгарской литературы» Иван Вазов, писатели Тодор Г. Влайков, с любовью прозванный народом «дедушка Влайков», Стоян Загорчинов и др.). Вот, например, как дедушка Влайков повествует об одной благочестивой семье прошедших времен:
        «Снимет же кака Неда [кака: нежное обращение к старшей сестре или к старшей незамужней женщине] Евангелие попа Златана, раскроет она его и начнёт читать. Откроет, скажем, Евангелие о Марфе и Марии. <…> И по тому, что кака Неда часто читала его, то и я его запомнил … “Вниде Иисус в весь некую — начнет она читать по слогам, слово за словом. — Жена се некая, именем Марфа прият Его в дом свой... И сестра ей бе, нарицаемая Мария, яже и седеше при ногу Иисусову, слышаше слово Его...” С особым неким выражением и возвышением голоса читала она конец сего Евангелия, где Иисус говорит: “Марфо, Марфо, печеши се и молвиши о мнозе. Едино бо есть на потребу. Мария же благую часть избра, яже не отимется от нея...” (6).
        Вот так и написал это дедушка Влайков, с орфографическими неточностями церковнославянского языка, быть может, и не переписал текста из Евангелия, но по памяти изложил то, что когда-то слушал в храме Божием. В своей же исторической трилогии «День последний — День Господень» писатель Стоян Загорчинов показал нам, какими способностями обладает наш родной язык в созвучии с благолепным и «древлеобразным» церковнославянским словом. К языку этой книги можно с полным основанием отнести слова Вазова: «ударом красоты твоей, твоих хулителей я в правде накажу» (стихотворение «Болгарский язык», написано в Пловдиве, в 1883 году). Пожалуйста, прочтите эту книгу, особенно ее вторую часть, где повествуется о святом Григории Синаите, и в тёплом отношении этого позабытого болгарского автора к родной церковнославянской словесности вы, наверное, ощутите биение чуткого сердца верующего человека.
        Что в таком случае делает церковнославянский язык трудно доступным современному человеку? Во-первых, наше отношение к Церкви и ее традиции. Во вторых, наше отношение к данному языку, наша мотивация изучать данный язык.
        Думать о церковнославянском языке как о языке, подверженном общим законам исторического развития, по нашему убеждению — глубоко ошибочно. Повторим же: церковнославянский язык не является каким-либо «мертвым» языком. Он употреблялся преимущественно Церковью и единственно для богослужения и молитвы. Это сохранило его от «тления смыслов» (7), которое стало всеобщим пороком современных языков. Сам подход к этому единственному в своем роде языку как к историческому, недействительному, архаичному и «мертвому», только потому, что он вышел из общенародного употребления (да и это не совсем верно), — не только ошибочный, но и несерьёзный. Церковнославянский язык непригоден не современному человеку вообще, а только нецерковному или полуцерковному верующему интеллигенту, для которого Предание Церкви — дело личной интерпретации или предпочтения. Такой человек использует свои языковые способности вне Церкви с великим усердием, например, чтобы прочитать в оригинале произведения, скажем, Мильтона, Шекспира, Вордсворта, или для престижной работы. Но он не занялся бы изучением гораздо более доступного славянскому уму церковнославянского языка — так как на нем не написаны поэмы или драмы, а только лишь богослужебные гимны, да и то непрерывно повторяющимся, скучным языком. Недостаток церковно мыслящей интеллигенции в исторической Болгарии за последние два века, как и перерыв в исторической традиции церковно-богослужебной культуры с последним её представителем в лице Тырновской литературной школы ХІV столетия, и ряд других причин привели наш народ к незнанию и пренебрежению церковнославянским языком, присутствие которого, например, в русской классической литературе несравненно более осязаемо. Заложенная на таких шатких основах, «выгребающая из пепла руин своей давно ушедшей, великолепной предшественницы жалкие останки», болгарская культура не могла не удалиться от своих церковных корней. В этом, по нашему мнению, основная трудность для некоторых клириков-модернистов и верующих приобрести адекватное отношение к одному из верховных достижений этой культуры — литературному древнеболгарскому языку. Его в раннем средневековье восприняла Россия, благоукрасила и вновь возвратила нам, в одеяниях церковнославянской грамматики, в прекрасных церковно-богослужебных книгах, которые никогда в Болгарии не были полностью напечатаны, но которые всё-таки послужили сохранению самосознания православных болгар в течение веков.
        В деславизации современного болгарского языка нам видится еще одно из трагических последствий удаления болгарской интеллигенции от Православной Церкви. Мы убеждены, что в основу народного возрождения сегодня, если мы ещё способны к такому, надо заложить именно то, что нам сродни не только по наследию, но и по духу — церковность, в совокупности с подобающим почтением к старославянской болгарской культуре и благолепному, молитвенно освящённому церковнославянскому языку.

© Русская версия «Православной беседы»

Оригинальный текст здесь.

Примечания:

     1) Иером. Алипий (Гаманович), «Грамматика церковно-славянскаго языка», М. 1991, с. 3.
     2) А. А. Плетнева «К проблеме перевода богослужебных текстов на русский язык», Журнал Московской Патриархии, 1994, №2, с. 67.
     3) Протоиерей Валентин Асмус «О церковнославянском языке», в сб. «Современное обновленчество — протестантизм восточного обряда», М. 1996, с. 132.
     4) Архимандрит Рафаил (Карелин), «Значение славянского языка для православного богослужения», в сб. «Сети ‘обновленного Православия'», М. 1995, с. 89.
     5) Архимандрит Рафаил (Карелин), «Значение славянского языка для православного богослужения», в сб. «Сети ‘обновленного Православия'», М. 1995, с. 88.
     6) Т. Г. Влайков, «Житието на една майка», Съчинения, том втори, С. 1963, с. 238.
     7) В Акафисте Пресвятой Богородицы нечистый дух назван «тлитель смыслов» (растлитель умов), но в данном случае мы употребляем это выражение переносно, относя его к современному состоянию родного языка.
     *) Аналитизм — языковое явление, при котором отношения между словами в предложениях выражаются не формами самих слов, а с помощью иных, служебных слов, посредством порядка слов и проч.

На главную страницу | Содержание

© 2004. Православна беседа, русская версия. Перепечатка материалов разрешена при условии указания ссылки на автора, название и адрес сайта pravoslavie.domainbg.com/rus. Если Вы хотите получать известия о новых поступлениях на нашем сайте, напишите нам по адресу (вводя адрес удалите скобки), а в поле subject Свои отзывы можете оставить здесь.

ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ — www.logoSlovo.RU